Знакомый державина и карамзина друг пушкина

История государства Российского: В 4 книгах. Книга третья (code-de-reduction.info-IX)

знакомый державина и карамзина друг пушкина

В сообщил Пушкину эпизод о Державине для "Истории Пугачева" (1). Бенедиктов Владимир Григорьевич (), русский поэт, знакомый Пушкина по Вульф Алексей Николаевич (), сын тригорской соседки и друга Карамзин Николай Михайлович (), российский историк. Карамзина-историка: Устрялов — Пушкин — Вяземский.. рять « баснословным» преданиям, а в другом отрицает вполне реалистич- новаторство, либеральные споры в салоне Г.Р. Державина на волосок от тем, существует сочинение близкого знакомого поэта, в котором описа-. Глухов В.И. «Евгений Онегин» Пушкина и повести Карамзина .. находятся на другом «амплуа», - в фиктивно-единый, кажущийся целостным ряд» .. статуй Ломоносова, Державина, Карамзина, Пушкина и Шевченко. ОР РНБ. Марченко A.M. Печорин: знакомый и незнакомый // «Столетья не сотрут.

Пушкин подал прошение о допущении сына к вступительному экзамену. Экзамен был сдан го августа и обнаружил полную случайность и несистематичность знаний Пушкина: Лицей, основанный по плану, выработанному Сперанским, был учебным заведением, на которое возлагали особые надежды — он должен был готовить "государственных людей".

Сообразно таким расчетам, учебные планы в Лицее преследовали по преимуществу общеобразовательные цели, исключавшие возможность всякой специализации. Лицей должен был заменить университет для детей привилегированного сословия.

Государь сначала очень увлекался новым заведением, хотел даже воспитывать в нем своих братьев, великих князей Николая и Михаила Павловичей, но война г. Оттого новое заведение, на первых порах обставленное роскошно, очень скоро спустилось в ряды заурядных казенных заведений. Еще более ощутительными для первых учеников Лицея были неустройства в учебных планах заведения. Корф в своих воспоминаниях так характеризует Лицей в первые годы его существования. Нам нужны были сперва начальные учители, а дали тотчас профессоров, которые, притом, сами никогда нигде еще не преподавали.

Нас надобно было разделить по летам и по знаниям на классы, а посадили всех вместе и читали, например, немецкую литературу тому, кто едва знал немецкую азбуку. Нас — по крайней мере в последние три года — надлежало специально приготовить к будущему нашему познанию, а вместо того, до самого конца, для всех продолжался какой-то общий курс, полугимназический и полууниверситетский, обо всем на свете: Лицей был в то время не университетом, не гимназиею, не начальным училищем, а какою-то безобразною смесью всего этого вместе и, вопреки мнению Сперанского, смею думать, он был заведением, не соответствовавшим ни своей особенной, ни вообще какой-нибудь цели".

Недостатки общего учебного плана не искупались хорошим подбором руководителей-наставников.

знакомый державина и карамзина друг пушкина

Директор Малиновскийна долю которого выпала тяжелая обязанность "открывать" новое заведение, не был на высоте своего призвания. Это был "человек добрый и с образованием, хотя несколько семинарским, но слишком простодушный, без всякой людскости, слабый и вообще не созданный для управления какою-нибудь частию, тем более высшим учебным заведением". Даже лучшие из них — Куницын, Кайданов и Карцев — остались в памяти лицеистов скорее с чертами комическими.

Если они и были лучшими воспитанниками Педагогического Института и по окончании курса были даже за границей для усовершенствования в науках, если они и были "молоды, полны сил и любви к своему делу" — то, встретившись с этим делом лицом к лицу, они скоро опустились, перестали работать и повернулись к своим питомцам своей отрицательной, смешной стороной. Быть может, разгадка этого кроется в полной неподготовленности аудитории и в неумении молодых профессоров стать на уровень понимания своих слушателей.

Что такой разлад мог быть, видно из той речи, с которой обратился Куницын на акте, в день открытия Лицея, к двенадцатилетним мальчикам, будущим своим слушателям.

Он наставлял их на путь истинной добродетели, убеждал их быть достойными своих знаменитых предков и позаботиться о славе своего имени. Куницыну дар сердца и вина: Он создал нас, он воспитал наш пламень; Поставлен им краеугольный камень, Им чистая лампада возжена. Но эта похвала страдает такою же неопределенностью, она так же обща, как и тот пафос, которым воодушевлял учитель своих учеников.

Более реальное воспитательное значение имел для лицеистов преподаватель французского языка Де Будри, родной брат Марата. Строгий ко всем, барон Корф этого старика особенно выгодно выделяет из ряда его товарищей. По его словам, он "один из всех данных нам наставников вполне понимал свое призвание и, как человек в высшей степени практический, наиболее способствовал нашему развитию, отнюдь не в одном познании французского языка. Пока Куницын заставлял нас долбить теорию логики со всеми ее схоластическими формулами, Де Будри учил нас ей на самом деле: Из всех педагогов Лицея, кажется, один Де Будри сумел заставить учеников заниматься, и если лицеисты позволяли себе шалости с ним, то позднее оценили его, "отдав полную справедливость благотворному влиянию, которое имел он и на их образование Для Пушкина самым приятным наставником был проф.

Галич, временный заместитель Кошанского, особенно приятный, быть может, потому, что менее всего был "наставником", проще держался со своими учениками, по-видимому нередко становился с ними на дружескую, товарищескую ногу. Быть может, это вредило делу обучения, но вносило ту "человечность" в отношения, то призна ние равноправности, при котором юный поэт чувствовал мир своей души в безопасности от чуждых, нежелательных вторжений.

Вот почему он почтил Галича не холодной, почти официальной похвалой, а теплым приветом: Корф, тот мог предаваться самой изысканной лени; но кто и хотел, тому не много открывалось способов, при неопытности, неспособности или равнодушии большей части преподавателей, которые столь же далеки были от исполнения устава, сколько и вообще от всякой рациональной системы преподавания". Само собою разумеется, что такая постановка преподавания была верным залогом того, что нестройные и неровные познания Пушкина, вынесенные из домашнего чтения, не только не улеглись в стройную систему, но едва ли особенно обогатились чем-нибудь под влиянием лицейских руководителей: Из наставников один Кошанский, профессор русской словесности, чувствуя в юноше будущего писателя, пытался "воспитывать" его гений; но юный поэт, не терпевший никаких притязаний на свою свободу, недобрым смехом отозвался на добросовестные, но жалкие потуги педанта-Аристарха направить молодой, своенравный гений на колею изношенных "пиитических правил" доброго старого времени.

Таким образом, развитие Пушкина ускользало от лицейских педагогов и шло своим путем, быть может кривым, но свободным. Особенно любопытны в этом отношении характеристики его успехов, сделаные разными его наставниками в разное время пребывания его в Лицее — с первой дошедшей до нас от го марта г.

Литературный Петербург. Карамзин в Петербурге

Из этих характеристик мы видим, что и для педагогов Лицея Пушкин остался все тем же неразгаданным, не поддающимся никакому влиянию, каким он покинул отчий дом. Успехи его в латинском хороши; в русском не столько тверды, сколько блистательны". Преподаватель немецкого языка сообщил начальству го марта года.: Профессор Куницын признал "понятливость", "замысловатость" и "остроумие" юноши, но убедился в том, что он "способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики, особливо по части логики".

В октябре—ноябре г. В выпускном свидетельстве, рядом с отметками, показывающими успехи хорошие, весьма хорошие и даже превосходные "в российской и французской словесности, а также в фехтованьеоб истории, географии, статистике, математике и немецком языке глухо, но красноречиво сказано: Если сравнить эту аттестацию с той, по которой он был принят в Лицей, нетрудно убедиться, что за все пять лет пребывания в Лицее Пушкин успешно отстаивал свою личность от всяких на нее посягательств, учился лишь тому, чему хотел, и так, как.

Само собою разумеется, что и поведение его в такой же мере ускользало от воздействия воспитателей, которые по своему положению, развитию и образованию еще менее профессоров-преподавателей имели шансов завоевать чье бы то ни было сердце, а пушкинское в особенности.

В воспоминаниях барона Корфа зло и резко нарисовано "пошлое сборище менторов", которым вверен был надзор за сердцами юношескими. Из них один Чириков, "человек довольно ограниченный", "очень посредственный гувернер", сумел более или менее прилично поставить себя с лицеистами. Иконников, который характеризуется добрым, благородным, умным и образованным человеком, страдал "неодолимою страстью к вину, доходившею до того, что, когда водка переставала уже казаться ему средством довольно возбудительным, он выпивал залпом по целым стклянкам Гофманских капель".

Но если эти два образа окружены некоторой долей уважения, быть может, даже любви, то все другие менторы заклеймлены печатью безнадежного презрения. Калинич попал в воспитатели "из придворных певчих: Пилецкий-Урбанович, первый инспектор Лицея, человек "с достаточным образованием, с большим даром слова и убеждения", отталкивал всех от себя святошеством и ханжеством; Ст. Фролов, отставной артиллерийский подполковник, ставленник гр. Аракчеева, был в Лицее "инспектором классов и нравственности"; но, необразованный и неумный, он был лицеистами обращен "в совершенное посмешище": Наконец, помощниками гувернеров были Зернов и Селецкий-Дзюрдзь, ничтожные люди, "с такими ужасными рожами и манерами, что, по словам бар.

Корфа, никакой порядочный трактирщик не взял бы их к себе в половые". На какую боевую ногу поставил себя Пушкин со всеми этими "воспитателями" и "инспекторами нравственности", лучше всего явствует из нескольких записей о нем в "Журнале о поведении воспитанников". Особенно любопытна по безграмотности и бестолковости запись Пилецкого, человека, который даже строгому Корфу казался "с достаточным образованием".

В классе Рисовальном называл Г. Горчакова вольной польской дамой. За обедом вдруг начал громко говорить, что Вольховский Г. Инспектора боится, и видно, оттого, что боится потеряет доброе свое имя: После начал исчислять с присовокупившемся sic к сему Г. Пушкин вел себя все следующие дни весьма смело и ветренно. Когда я у Г. Дельвига в классе Г. Профессора Гауеншильда отнимал бранное на Г. Инспектора сочинение, в то время Г.

Пущкин sic с непристойною вспыльчивостью, говорит мне громко: Кошанскому изъяснял какие-то дела С. Спрашивал я других воспитанников, но никто не мог мне его разговор повторить по скромности видно". В этой записи все характерно от начала до конца: Корфа отличался "большим даром слова и убеждения", и необузданность летнего мальчика, вспыльчивого и заносчивого, готового вслух задирать нелюбимое начальство и, в порыве смешливого настроения, зло и обидно шутить не только над товарищами, но и над их родителями.

До какой степени различно было отношение воспитателей к проступкам лицеистов, видно из сопоставления этой записи с записью надзирателя Фролова. Он поймал 5-го сентября г. Малиновского, Пущина и Пушкина, когда они, запасшись кипятком, мелким сахаром, сырыми яйцами и ромом, "из резвости и детского любопытства составляли напиток под названием гогель-могель, который уже начинали пробовать".

За эту "резвость и детское любопытство" юные преступники занесены были в особую книгу, сделались известны министру, вызвали его неодобрение и приказание наказать виновных го сентября ; надзирателем Фроловым они были наказаны "в течение двух дней во время молитв стоянием на коленях".

Последнее наказание, вероятно, только значилось в штрафном журнале, так как трудно представить себе, чтобы летнего Пушкина можно было подвергнуть такому наказанию ср. Как бы там ни было, но и эта запись характерна в высокой степени, так как она указывает на полное отсутствие согласия между воспитателями в оценке проступков, в полной неспособности их установить наддежащие отношения в назиданиях: Немудрено, что такие жалкие педагоги не могли воспитать юношу-поэта: Быть может, это главным образом и помешало поэту стать в хорошие отношения к директору Лицея Ег.

Энгельгардту был назначен го января г. Первый директор, Малиновский, был добродушным, но слабым человеком и слишком много предоставлял свободы ученикам.

РБС/ВТ/Пушкин, Александр Сергеевич

После его смерти го марта г. Отсутствие солидарности, неодинаковость отношения к ученикам и их проступкам только ухудшали положение дел. Новый директор Энгельгардт получил в управление совершенно разнузданное заведение с изленившимися профессорами, с непригодными воспитателями и юношами, которые вкусили уже сладостей свободной жпзни. Желая облагородить своих питомцев, директор ввел их в круг своей семьи, перезнакомил их с некоторыми из лучших семейных домов в Царском Селе, предоставил им возможность заниматься развлечениями более чистыми и возвышенными, чем те, к которым приучил их Лицей.

Пушкин не поддался этой умной политике нового директора: В результате, Энгельгардт, этот, по общему отзыву современников, хороший педагог, не понял сердца юноши и несправедливо осудил его в известной своей характеристике: Если люди зрелые, опытные, людп "устоявшиеся" могли так грубо ошибаться в своих суждениях о юноше, то тем понятнее недоразумения в отношениях Пушкина с товарищами, недоразумения, начавшиеся с первого года его вступления в Лицей и продолжавшиеся не только в течение всей его жвзни, но перешедшие даже на его память.

Пущин в своих Записках дал любопытную характеристику отношения Пушкина к товарищам: Не то, чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями ставил себя в неловкое, затруднительное положение, не умел потом из него выйти. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускользают в школьных сношениях.

Все мы, как умели, сглаживали некоторые шерховатости, хотя не всегда это удавалось. В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью — и то и другое невпопад, это тем самым ему вредило. Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить.

Главное ему недоставало того, что называется тактом; это капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно, при совершенно бесцеремонном обращении, уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Все это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем, не проявляяся впрочем свойственной ей иногда пошлостью". Едва ли конец этой прекрасной характеристики справедлив: Пушкин никогда не мог равно относиться ко всем — зато всецело раскрывал свое сердце избранникам.

В прекрасном стихотворении ""19 октября г. Таким избранником никогда не был, например, другой его товарищ Корф — и он в течение всей жизни чувствовал на себе всю тяжесть пушкинского недоброжелательства.

Вот почему и к нему Пушкин всегда поворачивался несимпатичными сторонами своей души. В этом был своего рода вызов, которым поэт любил дразнить несимпатичных ему людей.

знакомый державина и карамзина друг пушкина

Вспыльчивый до бешенства, вечно рассеянный, вечно погруженный в поэтические свои мечтания, с необузданными страстями, Пушкин ни на школьной скамье, ни после, в свете, не имел ничего любезного и привлекательного в своем обращении.

Беседы ровной, систематической, сколько-нибудь связной, у него совсем не было, как не было и дара слова, были только вспышки: Вопреки мнению защитников Пушкина, мы думаем, что эта характеристика, несомненно недоброжелательная, не грешит неправдой: Но за такую любовь и юноша платил соответствующею любовью Впрочем, не много таких доброжелательных людей встретил Пушкин на своем жизненном пути, а тем менее в Лицее, в обществе молодежи, всегда слишком эгоистической, впечатлительной, слишком чувствительной и поверхностной.

Вот почему так часты и резки были столкновения его с людьми вообще, а с товарищами в частности; оттого так много нравственных мук выносил юноша еще в стенах Лицея от веяких мелочных дрязг и неприятностей. Самолюбивый, задорный, легко воспламенявшийся, но скоро остывавший, всегда готовый судить себя так же строго, как и другого, Пушкин, исковерканный домашним воспитанием, а быть может и задатками наследственности, был, конечно, тяжелым человеком и для других, и для.

Иногда до поздней ночи, когда весь Лицей уже покоился сном, юноша мучил себя воспоминаниями неудачи прожитого дня, поверял свои муки соседу по комнате, Пущину: Впрочем, если такие "волнения" были у Пушкина довольно часты, то их интенсивная горечь сменялась часто необузданными порывами беспечной радости, "и тогда его веселый, прихотливый нрав в свободе лицейской жизни находил себе полное удовлетворение.

Всевозможные шалости на уроках и в свободное время, проделки над учителями и воспитателями, иногда довольно рискованные предприятия вроде кражи яблок из царского сада — все это по душе было юному поэту, неугомонному, свободолюбивому и ветреному без границ.

Но кроме таких развлечений довольно опасного свойства, он всей душой отдавался физическим упражнениям: Конечно, и здесь соперничество в ловкости и проворстве часто приводило к спорам и недоразумениям, и нередко юная радость, прорвавшаяся за пределы приличий, сменялась тоской и раскаяньем.

Эти игры лицеистов происходили на Розовом поле, в большом царскосельском саду и навсегда врезались в память поэта, как одно из его лучших лицейских воспоминаний. Позднее, живя в Кишиневе, он с увлечением вспоминал эти юношеские забавы: Вы помните ль то Розовое поле, Друзья мои, где красною весной Оставя класс, резвились мы на воле И тешились отважною борьбой? Граф Брогльо был отважнее, сильнее, Комовский же проворнее, хитрее, — Не скоро мог решиться жаркий бой.

Где вы, лета забавы молодой? Вообще, царскосельский парк играл большую роль в жизни поэта: В то же время царскосельский парк, весь полный еще памятью великой Екатерины, будил в юной душе поэта величавые образы еще недавней старины Наконец, тот же парк, с его уединенными, тенистыми аллеями, с его темными гротами и беседками, давал поэту уединение на лоне благоухающей природы, когда он всей своей умиротворенной душой уносился в светлый мир поэтических видений.

Тогда к нему стала безбоязненно прилетать юная Муза и любовно учила его юные персты обращаться с "цевницей". Если науки не процветали в Лицее, зато чтение было одним из любимых времяпровождений лицеистов вообще, а Пушкина в частности. Свобода жизни только содействовала этому занятию, хотя, конечно, не выносила и никакого контроля, вследствие чего, рядом с лучшими произведениями русской и всемирной литературы, в руках лицеистов оказывались книги самые нежелательные в нравственном или политическом отношении.

Но, несомненно, в литературном отношении наиболее глубокое влияние принадлежало книгам первого сорта; среда лицеистов была в достаточной степени культурна и могла уже, до некоторой степени, разобраться в чтении, об этом свидетельствует более или менее характер того литературного творчества, которое развилось в стенах Лицея. Далее в своем письме он перечисляет любимых в Лицее писателей: Жуковского, Батюшкова, Крылова, Гнедича. Эта любовь и уважение к чтению, любовь вынесенная еще из родительского дома, несомненно развернулась в Лицее, широко и свободно восполняя пробелы классных и домашних занятий.

Часто даже на уроках, кроме уроков Де Будри, лицеисты занимались чтением.

знакомый державина и карамзина друг пушкина

Конечно, каждый выбирал себе книги по вкусу, но нет оснований сомневаться, что в руках Пушкина перебывали книги самого разнообразного содержания: Поэт в стенах Лицея впервые постиг любовь. Как все в Пушкине, так и это чувство отличалось широким диапазоном: Его друзья в Лицее так же различны, как и предметы его любовных увлечений. Из товарищей на первом месте стоял Пущин, юноша, покоривший поэта кристальностью своего сердца и в то же время подкупивший его отсутствием фарисейского педантизма "добродетельных" юношей.

Пущин не замыкался в созерцании своей незапятнанной души, дружно сливался с шумной жизнью Лицея; тем благотворнее было воздействие его благородной личности на товарищей вообще и на Пушкина в частности. По словам Корфа, это был юноша "со светлым умом, с чистою душою", любимец всех товарищей. Для мятежной души юноши-поэта дружба с ним была тем чистительным огнем, который облагораживает золото. С трогательною нежностью отзывался всегда о нем Пушкин "В альбом", "Любезный именинник", "Мой первый друг, мой друг бесценный", "Помнишь ли, мой брат по чаше".

Пушкинуон был дорог, как "человек", с ним он делил свои человеческие "чувства": Правда, поэт и с ним знал "размолвки дружества", но никто никогда не дарил в такой мере и сладость примиренья, как Пущин. Для Пушкина он был первый друг "и бесценный"; к нему поэт шел всегда с открытой душой, дружеский союз с ним заключен был "не резвою мечтой"; оттого этот союз и пред грозным временем, пред грозными судьбами "был союзом вечным".

Другие чувства связывали Пушкина с Дельвигом. В его душе Пушкин нашел отзвук не столько своим "человеческим", сколько "поэтическим" стремлениям. Ленивый, малоподвижный и флегматичный барон Дельвиг жил своею собственною жизнью, лучшим украшением которой была любовь к поэзии. Она не выразилась так шумно и бурно, как у его друга Пушкина: Если Пушкин всегда и преувеличивал значение Дельвига, как поэта, то, несомненно, он был первым, а в Лицее, быть может, и единственным ценителем поэтических грез Пушкина.

Конечно, и Дельвиг отплачивал поэту-товарищу такою же доверенностью и отдавал на его суд свои песни, петые только "для Музы и для души". Такое единство главных интересов жизни связало обоих на всю жизнь трогательным "братством" "Блажен кто с юных лет Неизменной любовью окружил поэт и другого своего товарища, тоже "брата по Музам" — Кюхельбекера; этот бескорыстный дилетант на поэтическом поприще, благодаря своему безграничному добродушию, прошел невредимым сквозь строй пушкинских острот и издевательств, не всегда и тонких.

Он мог противопоставить им лишь бессильную, беззлобную вспыльчивость, горячую, но, увы, безнадежную любовь к Музам и искреннее благоговение перед расцветающим талантом своего неумолимого обидчика.

Всего этого было достаточно, чтобы обезоружить навсегда Пушкина, мало-помалу уничтожить всякую тень злости в его остротах. Потешный "Кюхля", бестолковый, бездарный, но усердный работник на Парнасе, в конце концов, завоевал и любовь поэта, и уважение. В последние годы пребывания в Лицее Пушкин очень расширил круг своих друзей.

  • Наставники Державин. Карамзин. Жуковский

После все переменилось — и в свободное время мы ходили не только к Тейнеру и в другие почтенные дома, но и в кондитерскую Амбиеля, а также к гусарам, сперва в одни праздники и по билетам, а потом и в будни без ведома наших приставников, возвращаясь иногда в глухую ночь Вот эта свобода последних лет пребывания в Лицее дала Пушкипу возможность завести друзей по нраву среди "золотой молодежи" гусарского полка.

Любимым его собеседником был гусар Петр Павлович Каверин, один из самых лихих повес в полку". Живой, остроумный, умевший даже вспышки цинизма облекать в дивные образы, Пушкин был желанным гостем этих шумных вечеринок: Каверин, воспетый им и в "Евгении Онегине", нравился юноше своим размашистым, открытым нравом, цельностью своей натуры: Из гусаров особенно он привязался к Павлу Воиновичу Нащокину, добродушному, бестолковому прожигателю жизни, беззаботно глядевшему.

Он вполне подходил по своим настроениям к тем молодым порывам бесшабашной удали, которая кружила тогда голову нашего поэта. Впоследствии Пушкин трогательно заботился о судьбе своего царскосельского друга и даже устраивал его семейное счастие на зыбких основах его небезупречного прошлого. Но в этом гусарском кругу Пушкин встретил не одно только опьянение молодым разгулом — здесь впервые глубоко и сильно затронута была его серьезная мысль и честное гражданское чувство.

Этим он был обязан известному П. В беззаботном кругу молодых повес этот трезвенник, "ветреной толпы бесстрастный наблюдатель", был в свое время загадкой и даже "курьезом". В известной шутке "К портрету П. Чаадаева" Пушкин выразил свое недоумение перед непостижимой прихотью небес, забросивших в гусарское общество человека, который "в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес".

В своем уединенном кабинете этот странный гусар, "всегда мудрец, а иногда мечтатель", глаз на глаз с Пушкиным раскрывал перед ним святое святых своей туманной, вольнолюбивой души — и в отзывчивом сердце поэта впервые разгорались желания "отчизне посвятить души высокие порывы".

Под впечатлением горячих речей Чаадаева "зарей пленительного счастья" разгоралась в воображении юноши та пора, когда на родине воцарится "святая вольность" и "Россия вспрянет ото сна Они были солнечным светом, который пронизал своими лучами туман той молодой жизни, которая увлекала именно своей бессознательностью Чаадаев первый указал поэту "новые пути" в жизни.

За это Пушкин посвятил ему прочувствованные стихи: Ты видел, как потом в волнении страстей Я тайно изнывал, страдалец утомленный; и в минуту гибели над бездной потаенной Поддержал его недремлющей рукой.

Во глубину души вникая строгим взором, Оживлял ее советом иль укором и своим жаром, своим увлекательным красноречием "воспламенял в юношеском сердце поэта к высокому любовь".

Впрочем, все это великое значение дружеских бесед с Чаадаевым оценено было впоследствии, когда, оторванный от всей прошлой жизни, поэт подвел итоги всем впечатлениям своей юности. Тогда образ Чаадаева прояснился и вырос в его сознании. Рядом с ним должен быть поставлен В. В то время уже прославленный певец "Светланы" нашел в своем любящем, мягком сердце место для странного гения-подростка и, несмотря на разницу лет и положений, стал с ним на ту равную, товарищескую ногу: Он не навязывал юноше своего "прекраснодушия", в нем Пушкин не чувствовал того приличного самодовольства, которое стремится всех переделать на свой лад.

Милым, доброжелательным, спокойно-добродушным, даже веселым предстал перед юношей Жуковский — он увлекал его рассказами о русских литераторах той поры, он добродушно осмеивал староверов русского Парнаса и незаметно втягивал юношу в молодые, свежие интересы своих арзамасских друзей.

Так мало-помалу он ввел юношу в круг своей молодой литературной партии и незаметно, но навсегда покорил себе непокорное, "неуимчивое" сердце Пушкина.

Какое значение придавал юноша дружбе Жуковского, видно хотя бы из того, что в своих "Записках" он отмечает в г.: Вот почему, как только перекипели в душе и поэзии Пушкина первые страсти, он всей душой потянулся к тому, чей нежный голос обладал способностью утешать его "безмолвную печаль" или его шумную, "резвую радость" сменять первой, неясной думой.

Вот почему, вступая в новый, более серьезный период творчества, Пушкин из всех современных поэтов остановился на Жуковском и, "с трепетом склонив пред музами колени", обратился к нему со скромной мольбой: Вяземский, с которым в г. Пушкин, судя по его письму, сошелся уже близко и обращался запанибрата, именуя его в шутку: Вяземский, "любезный арзамасец", в то время увлекался всеми перипетиями литературной жизни, борьбой старой школы с новой, которая сплотилась около Карамзина; его живой ум и резкая, остроумная речь делали его одним из передовых бойцов Арзамаса.

Это нравилось в нем Пушкину, который рвался на бой, жалуясь "на свою судьбу": К началу года относится его личное знакомство с К. Батюшковым, но, кажется, оно ничего не прибавило к тому увлечению его эпикурейскими произведениями, которое сказалось так ясно в лицейском творчестве поэта. Хорош был Пушкин и с дядюшкой своим Василием Львовичем ср.

Этот добродушный старик был общим любимцем и всюду вносил за собой атмосферу веселого сочувствия. Резвый племянник, искренне привязанный к дядюшке, очень скоро стал покровительственно относиться к нему, добродушно над ним подшучивая в глаза и за. Но это не портило их отношений. Так инстинктивно искал себе подходящей среды его свободный дух, не поддавшийся воздействию Энгельгардта. Посещение дома Карамзиных едва ли когда-нибудь было приятным юноше: Во всяком случае, последние годы пребывания в Лицее дали поэту много впечатлений серьезных и глубоких; он узнал людей с серьезными думами и страданиями, узнал людей с определенным миросозерцанием нравственным и политическим, быть может, он стал грезить и о высокой чистой любви, узнал первые разочарования — он заглянул в себя, в свое сердце — и безмятежные радости легкой жизни стали омрачаться тучками раздумья и "меланхолии".

Теперь юноша узнал приступы тоски после самой шумной, бешеной веселости — эти переходы от одного настроения к другому были у него резки и неожиданны. Общительный со всеми, он иногда вдруг делался чужим для всех, и если подчас тяжела была для окружающих его резвость, то так же неприятны были и противоположные настроения: И не только приступы тоски, но и приливы творчества также вырывали Пушкина из среды его товарищей: Набрасывая же мысли свои на бумагу, он удалялся всегда в самый уединенный угол комнаты, от нетерпения грыз обыкновенно перо и, насупя брови, надувши губы, с огненным взором читал про себя написанное" Комовский.

В такие минуты, конечно, он был несообщителен и "на вопросы товарищей отвечал обыкновенно лаконически". К приятным воспоминаниям лицейской жизни относится экзамен 8-го января г. Одобрение Державина наполнило его таким восторгом, что, много лет спустя, вспоминал он, как его "заметил старик Державин" и "благословил", "сходя в гроб". Чем долее жил Пушкин в Лицее, тем более он тяготился этой жизнью. На первых порах появления своего в стенах этого учебного заведения он конечно почувствовал, что та свобода, которою он пользовался дома, у него отнята размеренным укладом жизни казенного заведения.

Вот почему он воспоминаниями своими потянулся к родному дому, где для него оставалось несколько симпатичных образов. В стихотворении г. Вероятно, стихи писались в минуты уединенья, когда "на часах" мрачной кельи поэта стояли, в качестве стражи, "молчанье — враг веселья, и скука". Одна "фантазия" в такие минуты утешала поэта и рисовала ему в обольстительных красках — что очень характерно — не теплоту уютного гнезда, а свободу родного дома. Единственно о подруге детства — сестре — вспоминает поэт и рисует ее себе окруженною любимыми книгами — сочинениями Ж.

Руссо, Жанлис, "резвого" Гамильтона, Грея и Томсона. Уже летним юношей мечтал поэт о том, что желанная свобода проглянет сквозь "узкое окно" лицейской келии, протечет время — "и с каменных ворот падут, падут запоры".

Тогда, мечтал юноша, он бросит под стол "клобук с веригой" и прилетит "расстригой" к сестре в Москву. Чем ближе подходил срок разлуки с Лицеем, тем неудержимее рвался Пушкин из. Уверяю вас, что уединение в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину". Целый год еще дремать перед кафедрой. Наконец, вожделенный час настал: Мечтам юноши-Пушкина о гусарской службе не суждено было исполниться, так как отец решительно заявил ему, что их расстроенные средства не позволяют ему этой роскоши; вместо того, чтобы одеть блестящий гусарский ментик, юноша-поэт должен был причислиться к Государственной Коллегии Иностранных Дел.

Но, конечно, для его души, не терпевшей зависимости, его "служба" не была тяжелым ярмом: Это бы совершенно и не вязалось с неукротимым, "неуимчивым" Пушкиным Жизнь свободная и широкая, с новой массой пестрых и шумных впечатлений ждала его у порога Лицея.

Он рвался к ней давно и с жадностью ринулся в круговорот тогдашней столичной жизни, жизни странной и очень сложной.

КАРАМЗИН НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

Это была та смутная пора, когда реакция темной тенью быстро и бесшумно надвигалась на ликующую жизнь русского общества, только что пробужденного тогда великим подъемом года; оно было еще встревожено и свободно двигало живыми идеями и впечатлениями, принесенными из Западной Европы И это брожение, могучее и яркое, окрыленное мечтами о конституции, об освобождении крестьян, и эта реакция с ее тупым мистицизмом и солдатчиной, с затхлыми настроениями Священного Союза — уживались рядом, не сливаясь еще в ту беспросветную, серую однообразность, в которой нет жизни, а чувствуется безнадежная придавленность или апатия.

Этого не было в тогдашнем обществе: Сама реакция была полна жизни и этим возбуждала жизнь. Борьба кипела и в литературных кругах, где разгорался около имени Карамзина горячий, непримиримый и бестолковый бой шишковистов и карамзинистов, Беседы и Арзамаса, непроясненного классицизма и смутно понимаемого романтизма.

И при всем том значительная часть Петербурга жила беззаботной, веселой жизнью, развлекаясь театрами и балами, вином и любовью, не обращая внимания на туман мракобесия, повисший над головами В такой круговорот жизни рванулся Пушкин после нескольких томительных лет "заточения" в Лицее; он бросился в эту жизнь с неизрасходованным запасом жизненных сил, окрыленный безумной жаждой жизни, несмотря на заточение успевший еще в Лицее отведать опьяняющей прелести этой сутолоки.

Чаадаев ознакомил его с политическими настроениями эпохи; еще на лицейской скамейке он весь жил интересами литературной борьбы Арзамаса; наконец, и бесшабашное прожигание жизни, которое было так характерно для эпохи, было им тогда же изведано. Мы видели уже, что Лицей ничем не вооружил юношу для житейской борьбы: За все, чем обогатился Пушкин в течение этих нескольких лет, он должен был быть благодарен себе, исключитольно своему духу, который неудержимо и инстинктивно искал себе такой пищи, которая была ему нужна, и там ее искал, где она.

Директор Энгельгардт называл его сердце "холодным и пустым", в этом сердце он не видел "ни любви, ни религии" Барон Корф не далеко отстал от своего директора: У него господствовали только две стихии: В нем не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств, и он полагал даже какое-то хвастовство в отъявленном цинизме по этой части: Последняя является важной частью развернувшегося в те времена знаменитого спора западников и славянофилов, фокусировавшего идейные искания эпохи.

В центре полемики оказались карамзинские оценки Грозного. Другие же Белинский, Кавелин, Чичерин, одно время также С. Именно в ходе этой полемики К. Аксаков обратил внимание на роль Земских соборов в политическом строе допетровской Руси, противопоставил эти институты внизу самоуправление общин земельвверху Соборы неограниченному императорскому самовластью.

С этих позиций подходил он и к оценке реформ Петра I. Отрицая в принципе неограниченное самовластье императора, Аксаков выдвинул формулу конституционной монархии: Кавелин и другие западники обвиняли К. Аксакова в порицании реформ Петра, идеализации Древней Руси, игнорировании европейской цивилизации. Но не об этом шла речь, не было ничего подобного. Ставился вопрос о традициях народовластия Соборы, суды присяжных, выборные начала в местном самоуправлении и пр. В этом вопросе Аксаков, Самарин, Хомяков выступали как прямые продолжатели карамзин-ской идеи о борьбе двух начал в нашей истории вечевой и княжеской.

С этим спором было прямо связано известное стихотворение Н. Карамзин первым показал, что писатель может быть у нас независим и почтен всеми равно, как именитейший гражданин в государстве Никто, кроме Карамзина, не говорил так смело и благородно, не скрывая никаких своих мнений и мыслей, хотя они и не соответствовали во всем тогдашнему правительству, и слышишь невольно, что он один имел на то право.

Какой урок нашему брату писателю!. Оба поэта подчеркивали, что в творчестве Карамзина удивительно гармонично слилось национальное и общечеловеческое.

РБС/ВТ/Пушкин, Александр Сергеевич — Викитека

Позже такие видные историки как В. Платонов погиб в сталинских застенках развили эту оценку Карамзина. И сейчас, в дни национального возрождения, насыщенные самыми острыми полемическими крайностями, право, не грех вспомнить об этих страницах истории духовного развития нашего народа.

Позже в исторических статьях о Грозном он развивал мысли Карамзина о разящих противоречиях в политике этого реформатора и деспота. Это выявляется и в драмах ныне забытых авторов об эпохе Ивана Грозного и Смутном времени. Даже спор о Грозном, отмеченный нами выше, не прекратил, а скорее усилил это влечение к Карамзину.

Особо часто беллетристы обыгрывали сопоставление Грозного с Нероном и Калигулой. Духовная тяга к Карамзину Ф. Достоевского продолжалась всю его жизнь, с раннего детства и до самой смерти, хотя в е годы он и вел идеологический спор с кумиром своего детства, ошибочно считая его сторонником крепостного права. С достаточным основанием можно утверждать, что Иван Грозный Карамзина во многом послужил созданию образа Великого Инквизитора гениальное предвидение истоков и причин кровавых трагедий наших дней.

Выдающийся русский ученый П. Аналогичное свидетельство дает Д. Так с раннего детства труды Карамзина вошли в духовный мир Достоевского, отразились в его творчестве, стали одним из истоков его этических принципов. Достоевский ушел на каторгу атеистом-революционером, вернулся через десять лет в столицу верующим монархистом.

Достоевского и Карамзина объединяет страстная любовь к России. И в то же время оба они были глубокими знатоками культуры Европы, ценителями ее великих памятников и нравственных святынь. Оба они были русскими в человечестве. Достоевский был осведомлен о споре, развернувшемся между Кавелиным и Самариным о личности и политике Грозного.

Он решительно не соглашался с К. Кавелиным и его сторонниками, которые пытались оправдать жестокости Ивана IV. Особо волнующим было для него изображение смятения духа Грозного после убийства сына, а также Бориса Годунова, показанного убийцей царевича Дмитрия.

Внимание Достоевского привлекают размышления Карамзина о роли юродивых, как своеобразном выражении гласа и совести народа. Его трогает поступок Василия Шибанова. Здесь Достоевский идет за Пушкиным: Во время поездки в Европу летом г. Достоевского не могло не поразить, как далеко зашел Карамзин в критике петровских реформ.

В этом плане борьбы Достоевскою с нигилистической и либерально-демократической прессой за православно-монархическую просвещенную Россию следует рассматривать его высказывания е Карамзине.

знакомый державина и карамзина друг пушкина

Пыпина, содержащая резко отрицательную оценку историка. Тогда же без промедления Н. Я ее с чувством читал. Но мне понравился и тон. Мне кажется, Вы в первый раз так резко высказываете то, о чем все молчали.

Резкость-то мне и нравится. Достоевский выступает за новое, духовное дворянство, считая, что в пореформенной России, когда все стало разлагаться и разрушаться, стало разлагаться и разрушаться и традиционное, вековое дворянство, олицетворением которого он считал Карамзина.

Писатель связывал это с утратой веры, с атеизмом, нигилизмом, падением нравственности Эта тема еще ждет своего исследователя.

знакомый державина и карамзина друг пушкина

И последний всплеск интереса Достоевского к Каразмину, его героям, заложенным им традициям. Толстого — разговор царя Соловьев и схимника Достоевскийгде всплывают имена жертв, загубленных царем. Общепризнанна большая роль творческого наследия историографа в создании исторических трагедии А. Дело не только в том, что Толстой находил у Карамзина готовые сюжеты, яркие события, мастерски выписанные, вылепленные характеры, лица.

Это находили у историографа многие и до Толстого. Ведь вся русская художественная проза, историческая драматургия XIX века выросли из Карамзина. Одни, как Загоскин, признавали это открыто, другие пытались прятать прямые заимствования. Толстой использовал многие исследовательские наблюдения Карамзина, созданные им образы, и когда смотришь, скажем, его трагедию о Грозном или царе Борисе, слышишь часто как бы прямую карамзинскую речь и в то же время забываешь о всех историко-литературных проблемах, а живешь одной жизнью с героями, переселившись в их жестокий век.

Толстому историограф был особо близок не только как художник, чародей русской речи, но и как мыслитель. Можно сказать, что они были однодумцами в понимании русского прошлого: Карамзин в свое время сказал, что этот верный раб нравственно был выше своего господина-князя и останется в истории.

Поэт откликнулся на призыв историографа и запечатлел эту его оценку. Драматургу особо близки были мысли Карамзина о борьбе двух начал в истории, о том, с каким трудом, обильным пролитием крови рушили князья-цари древние вечевые учреждения и традиции, протест Карамзина против тиранов-душегубов в пурпурном убранстве и с царским венцом.

В литературе об А. Думаю, что здесь, как и в случае навешивания уничижительных ярлыков на Карамзина, проявляется историческое невежество части современников наших, зачарованно некритически рассматривающих прошлое народа через очки сталинской централизации.

Толстой писал в F. Из уважении к искусству и к нравственному чувству читателя, он набросил на них тень и показал их по возможности в отдалении. Принято бьгло считать, что последние фразы в этом критическом отзыве оо истории относятся к Н. Соловьев в молодостикоторые, по ироническому замечанию А.

Сторонника же драматурга напр. Современники недаром после выхода IX тома назвали Карамзина русским Тацитом; в этом сошлись люди разных направлений, от министра графа Румянцева до декабриста К. Это говорит о многом, но никак не об апологетике непротивления злу. В мрачные годы разгула новоявленных Отрепьевых и малюто-бериев, когда пытались вытравить из сознания народа его тысячелетнюю героическую историю, драмы и былины Толстого доносили до читателя и зрителя живое дыхание истории, мудрые о ней суждения первого историографа Отечества.

Завершив чтение, Толстой писал: За 17, 18 ноября г. Он отдал дань уважения Карамзину как реформатору языка, его мастерству. Но и классики не избежали критики требовательного Толстого; Карамзин, по его мнению, ошибался, когда вводил произвольно, поспешно в литературную речь некоторые слова: Толстой хорошо знал, какую роль сыграл Н.

В набросках романа о декабристах среди знаменательных событий весны г. Сперанским противопоставляются мысли Записки Карамзина о древней и новой России и конституционные проекты Сперанского ; историограф изображен как знакомый князя Василия, Жюли. Однако не эти упреки выражают суть его отношения к историку. Но гений Толстого сумел рассмотреть и главное — столкновение двух подходов к истории и настоящему России.

Остается только сожалеть, что первичные наброски о столкновении двух принципиально различных подходов к отечественной истории Толстой не развернул в законченные художественные сцены; возможно, здесь сыграло свою роль быстрое изменение ситуации в России и Европе: Реальная угроза этого нашла отражение в творчестве не одного только Л. Как бы то ни было, в окончательно отделанных сценах романа фигура историографа исчезла. Это, разумеется, не говорит о падении интереса Толстого к творчеству Карамзина.

Он прослеживается до последних дней жизни Льва Николаевича. До сих пор речь шла в основном о вершинах культуры нашей. Но была и другая область, захваченная нарастающим воздействием Карамзина. Его многотомник жил своей особой, уже не зависимой от автора жизнью, становился и предметом творческого вдохновения для одних, и слепого подражания для других, а в общем неисчерпаемым резервуаром почти законченных сочинений на самые разнообразные, захватывающие дух темы.

Чернышевский иронизировал в г.: Здесь сразу приходит на память широко известная пародия А. Толстого, изобилующая умопомрачительными зарисовками: Но сатирическая направленность этой шутливой поэмы сознательно приглушена, а ближе к современности сведена на.

Салтыкова-Щедрина — крайне односторонняя сатира на отечественную, особенно новейшую, историю. Салтыков-Щедрин знал, что Карамзина упрекали в вольномыслии и скрытом якобинстве известные обвинения цесаревича Константина, митрополита Филарета и др. Есть основания считать, что не всегда уважительное отношение великого сатирика к историографу связано было с расхожим мнением о нем как сознательном, убежденном защитнике монархии в ее аракчеевском исполнении: Это, между прочим, проявилось и во время юбилея Карамзина в году, обойденного демонстративным молчанием всей левой прессы, что особенно бросилось в глаза контрастом с вниманием к этому событию со стороны академических, университетских кругов, журналистики либерального направления.

Память Карамзина почтили поэты со главе с Ф. Тютчевым, прошли специальные научные заседания. Замалчивание, а тем более вышучивание были явно не к месту. Конечно, этим юбилейным молчанием не исчерпывается отношение леворадикальной революционно-демократической журналистики к Карамзину. Проследить его здесь гораздо труднее, чем в ллтературе, где влияние выражено наиболее отчетливо. Так, по свидетельству близких, К.

Брюллов после создания картины "Последний день Помпеи" в г.