Слово смерч с мягким знаком или нет

ПРАВОПИСАНИЕ МЯГКОГО ЗНАКА В ИМЕНАХ ИМЁН СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ ЖЕНСКОГО РОДА ПОСЛЕ ШИПЯЩИХ НА КОНЦЕ СЛОВА

слово смерч с мягким знаком или нет

СМЕРЧ. В последний раз я видела жену Сталина в год ее смерти. .. Я подошла к ним и села в мягкое кресло. . Нет, очевидно, не найти должных слов, как не хватает их вообще, когда нас . Загремела дверь, и мужчина в черном пальто с каракулевым воротником, в сапогах и кепке сделал мне знак выйти. Записывая, ученики понимают, что некоторые слова с шипящим на конце они не могут написать и в Учить писать мягкий знак после шипящих в глаголах. 2. . Обозначения: нет Ь - прочерк, есть Ь - +. 1) электричество - 20 смерч-. Как одним словом называется дикая птица, на которую охотятся? запомнил слова, которые пишутся с мягким знаком. а — нет таких слов б — богач, силач, скрипач, смерч т — течь, трубач у, ф, x — нет ц — царевич, циркач 2).

Что он предвосхитил тогда, что понял? Ровно через год Антипов был схвачен вместе с Чубарем, Постышевым, Косиором и вскоре умерщвлен. Прежде чем отправиться на городскую квартиру, я поехала в Союз писателей, чтобы поставить товарищей по цеху в известность о своей трагедии. Секретарем парткома был Иван Александрович Марченко. Он получил хорошее воспитание, знал в совершенстве иностранные языки, был широко образован. Высокий, холеный блондин с лицом англосаксонского типа, он радовал глаз мужественной красотой.

Душевная чистоплотность, высокая культура, отзывчивость н сдержанность снискали ему необходимый авторитет в сложной и повышенно чувствительной среде литераторов. Он легко тушил возникавшие вспышки, пресекал пересуды и сплетни, располагал к откровенности.

Меня с Марченко связывала прочная дружба, и он часто бывал в моей семье. Когда я вошла в партком, помещавшийся в старинном особняке в глубине двора на улице Воровского, Марченко писал какой-то отчет. Не поднимая головы, от встретил меня веселой шуткой, но, взглянув, осекся, отложил поспешно перо и бумаги. Я прикрыла дверь и, рассказав ему все, как было, спросила в упор: Марченко, прикусив губу, испуганно тер рукой большой чистый лоб и, переводя глаза с предмета на предмет, долго молчал.

Лицо его то покрывалось красными пятнами, то иссиня бледнело. Здесь, в этом ящике, твой пистолет. Я совершенно невиновна, но мне не поверят. Я не хочу, не могу жить. Всегда я ненавидела и высмеивала патетику, экзальтацию, позерство, но вырвавшиеся из души слова были правдой, естеством.

Я как бы заглянула в ту пропасть, над которой стояла со связанными руками. Марченко вскочил, запер ящик на ключ. Тогда-то уж все скажут, что ты испугалась и замешана в каком-то преступлении. Ты обязана доказать, что чиста перед партией.

Мы тебе в этом поможем. Я знаю тебя и верю в твою невиновность. У нас не могут осудить преданных партии людей. За что тебя наказывать? В твоем партийном деле нет ни одного пятнышка. Подумай сама здраво, ну за что же тебя наказывать?

Выходя из парткома, я все еще слышала, как Марченко нервно ходил по кабинету, вопрошая: Комната мужа была опечатана. Альбомы со снимками моих детей, начиная от их грудного возраста, часть корреспонденции, некоторые мои рукописи были взяты. Исчезли огромной исторической ценности письма А.

Покровского, Шоу, Фурманова, Бабеля и многих других замечательных людей. Мама добилась отпуска и поселилась со. Ничем не выдавая того, что чувствует, вся какая-то напряженная и вместе с тем чугунно-спокойная, занималась она хозяйством и детьми. В очень больших, светло-карих. Но он никогда не срывался, как никогда не появлялось слез- в широко раскрытых глазах.

Еще заметнее стало сходство мамы с великой трагической русской актрисой Верой Комиссаржевской. Так много общего во внешности было у этих двух женщин, что однажды мать подарила мне фотографию Комиссаржевской, выдав за. Ни я, и никто другой не заметили, что это не ее снимок, пока она сама нам об этом не сказала. В то недолгое время, пока нас не разлучили, мать была единственным донором, который вливал в меня волю к жизни.

С каждым днем требовалось больше и больше душевных сил. В газетах появились затравляющие меня статьи. Люди бежали от меня прочь, точно чума вошла в наш дом.

Один из приближенных Сталина, влиятельный редактор газеты, свел со мной личные счеты и воспользовался смертоносной клеветой, опасной, как укус змеи, и рассчитанной на мою погибель. Когда-то, в году, под Сальковом мы встретились в день, когда белый генерал Слащев высадил там десант. Я была тогда пятнадцатилетней политработницей, худенькой, обритой после сыпного тифа, в кожанке, штанах и сапогах, с браунингом на поясе, а редактор — комиссар соединения.

Я чудом осталась жива, комиссар был тяжело ранен. Судьба свела нас через 12 лет в редакции газеты. Однако в году это был не знавший удержу в прихотях, похотливый, остервенелый честолюбец без совести и сердца. Как-то, разозлившись, он сказал мне свирепо: Яростный взгляд сопровождал эту угрозу. После ареста мужа дом наш оцепили переодетые в штатское сотрудники НКВД. Мы жили в засаде. Но никто не приближался к. Из окна, сидя на подоконнике, в длившиеся бесконечные ночи, я видела на углу маленький черный автомобиль, готовый следовать за мной, едва я выйду из дома.

Два агента, сменяясь, прохаживались у двери подъезда. Пятого августа я отправилась вместе с Зорей в Краснопресненский райком. За несколько минувших дней мы хорошо узнали тех, кто приставлен был следить за нами.

Уже два месяца над Москвой не пролилось ни одной капли дождя. Асфальт размяк, как тесто. Когда мы вошли в райком, я усадила дочь на стуле в коридоре и вошла в кабинет, где заседало бюро. Человек двадцать, из которых почти всех я издавна хорошо знала, мрачно уставились на. Я взошла на костер. Что я могла ответить? Ведь никогда на моей памяти не посягнул он на революцию, которую, начиная с года, вступив в большевистскую партию, подготовлял, не щадя жизни.

Но знала ли я все? В углу комнаты я увидела близко знакомого писателя. Я невольно припомнила два десятка писем, лежащих в моем столе, где этот писатель приторно изъяснялся в уважении, преданности именно моему мужу. Чувство омерзения, а потом полного безразличия охватило.

На заседании присутствовал и Марченко. Он сидел, прикрыв глаза ладонью. Секретарь райкома Семушкин обратился к нему: Я вскочила, напомнила, что после фронта, вернувшись в Москву, пятнадцать лет была всегда на учете в партийных организациях Красной Пресни.

Там выросла, стала писательницей. Почти все сидевшие за этим судейским столом, покрытым красным сукном, знали меня и верили мне, а теперь обвиняют без всяких к тому оснований. Но говорить мне не дали. Меня исключили из партии за потерю бдительности и связь с врагом народа. Мы пробирались с Зорей домой, крепко держа друг друга за руки, точно вот сейчас нас разъединят навсегда.

Суетливая толпа мешала нам идти. Никому не было дела до только что разыгравшейся драмы. Дома мама ни о чем не расспрашивала. Я ворошила прошлое, думала о муже. Вспоминала все до мельчайших подробностей. Мечась в поисках выхода, я написала письмо Сталину и Ежову.

Я признавала, что если партия пожертвовала таким человеком, как мой муж, то, значит, видимо, на то имелись веские оснований, но сама я никогда не замечала ничего подозрительного, непартийного в его поведении. В партию я пришла на фронте, и путь мой был прям и безупречен. Я посвятила себя литературе и за восемь лет издала несколько книг, получивших - 18 - одобрение.

Что же мне делать теперь? Тень политического проклятия легла и на меня Дней десять не было ответа. В эту пору начался и окончился суд над Каменевым, Зиновьевым и другими. Приговор был приведен в исполнение. На другой день состоялся воздушный парад, на котором присутствовал Сталин. Однажды, когда я погрузилась в полное бездумье,— краткий отдых отчаяния,— раздался телефонный звонок.

Я отвыкла от такого звука. Мы были погружены в одиночество, в тишину. Отверженные, мы дрожали, заслышав смех ребят, громкие голоса людей.

Вы ведь писали Сталину и Ежову? Мне поручили поговорить с вами. Сегодня в десять вечера выходите на угол Спасо-Песковской площадки и Трубниковского переулка. Подойдите к шоферу и скажите, что вы — Семенова. Там, куда вас доставят, вы тоже Семенова. Так во тьму, где я существовала без сна и почти без пищи, прорвался тусклый свет. В назначенный час я подошла к поджидающему меня автомобилю и назвалась Семеновой. Шофер, не говоря ни слова, распахнул дверцу.

Мы приехали на Лубянку и остановились у одного из подъездов в переулке. Казалось, события развертываются стремительно, но Я вошла внутрь и очутилась в огромной, ярко освещенной комнате. За столом, уставленным вазами с пирожными и фруктами, сидели Агранов и Ягода. Оба они нарочно приветливо улыбались. Я подошла к ним и села в мягкое кресло.

Агранов с притворной заботой начал расспрашивать меня о моей жизни. Вы молоды, даровиты,— он начал расхваливать меня, чтобы подчеркнуть, как много я теряю и как удачлива могла бы быть моя жизнь, если бы Люди, меня окружавшие, были всегда и на словах, и в поступках людьми советскими, партийными. Но я этого не замечала. Что могла я знать, живя в замкнутой литературной среде, занятая работой над книгами? Иногда Ягода или Агранов прерывали меня, щеголяя знанием деталей, которые я упустила.

Очевидно, давно уже дом наш был под тщательным наблюдением. Тем лучше — ведь жизнь моя и моих близких опровергала любые подозрения. На рассвете меня отпустили.

Все повторилось на второй и на третий вечер. Силы мои были уже на исходе. Ежедневно в десять часов машина отвозила меня на Лубянку. В два или три часа ночи, после изнурительного ожидания, меня впускали через дверь в шкафу в огромный кабинет.

Лишь в пять-шесть утра, окончательно вымотанная перекрестным допросом, подслащенным шоколадом и фруктами, к которым я, впрочем, не прикасалась, меня отвозили домой. В этот раз дверь отворилась, и вошел секретарь ЦК Ежов. Его крошечный рост и лицо старого карлика ужаснули. В декабре года, после убийства Кирова, вы проходили по коридору своей квартиры и остановились у дверей кабинета мужа.

Вы услышали, как ваш отец Но вы же знаете, этого никогда не. Шесть глаз смотрели на меня требующим, прокалывающим взглядом.

Я коммунистка и никогда, слышали вы, никогда не подтвержу лжи. Вы ведь стоите на краю бездны. Дайте правдивые показания, и вас не арестуют. Через несколько месяцев мы восстановим вас в партии и вернем в литературу. Вы снова выйдете замуж, будете счастливы. Ваши дети вырастут в человеческих условиях. Я продолжала упорно настаивать на правде, которой они не хотели.

Меня отпустили в шесть часов утра. В эти же дни от мужа принесли письмо. Раскрыв сложенную вчетверо бумажку, я сначала отдала ее назад, уверенная, что почерка этого никогда ранее не видела. Детский почерк, совершенно мне незнакомый. И, однако, это писал. Помню только начало записки: Я прочла написанное три раза и поняла, что со мной прощались навсегда. После ночных допросов, возвращаясь домой физически и душевно разбитой, я спешила скорее рассказать матери обо всем происшедшем в огромном и безликом кабинете на одном и?

В ответ мама сказала мне твердо: У них дьявольский план. Они хотят сделать из тебя подкупленную убийцу. Но как можно жить, предав собственную душу, лжесвидетельствуя?

Нет, нет и нет! Я вспомнила тогда слова Гюго: Мама, поседевшая от горя, гладила мою голову и повторяла: Смерть в конце концов не самое худшее в жизни. И, прижимаясь к маминой, стареющей, чуть дряблой, любимой руке, я отвечала: Во имя правды мать моя готова была всегда пожертвовать не только своей жизнью, но и беззаветно любимой единственной дочерью и с детства внушала мне, что ложь — порождение трусости, подлости и предательства. На четвертый вечер я уложила в чемоданчик немного белья, кусок мыла и зубную щетку и молча, не пряча слез, распростилась с мамой и детьми.

Войдя к Агранову, я поставила чемоданчик у своих ног и потребовала: Это был рыхлый, нескладный человек, брюнет, с позеленевшей кожей, густой сетью морщин вокруг злых полубезумных черных глаз, с удивительно длинными и толстыми губами, углы которых были опущены, как у бульдога, к подбородку и придавали лицу выражение жестокости и пресыщения.

Мы заставим вас признаться во. Вы погрязли по шею в преступлениях, но таких, как вы, мы не всех уничтожим. Они годятся и для других целей. Что бы вы ни говорили, я ни в чем не виновата перед партией и страной, и никогда я не солгу.

Расскажите все, что знаете об Антипове. Он не раз поверял вам свои контрреволюционные замыслы против советского народа и против Сталина. Антипов — нарком, член ЦК. Вспомнила покой и благоденствие его дома. Да ведь он облечен доверием, он свободен,— сказала я, содрогаясь. Они делились с вами своими заветными планами заклятых врагов партии. Я почувствовала, как кровь отливает от сердца, захлестывает мой мозг. Послушайте, Галина Иосифовна, будьте благоразумны.

Пожалейте себя и свою семью. Вы погибнете в страшных муках. Однако в ваших возможностях остаться жить и работать. Но, прежде всего, чтобы заслужить наше доверие, вы должны подтвердить то, что слышали 10 декабря года, стоя под дверью кабинета, разговор ваших отца и мужа о подготовке террористического акта против Сталина.

Затем подпишете все, что сказали вам об Антипове и Карпове. Я поняла, вы хотите обмануть ЦК и Сталина подложными документами. Но ни у вас, ни в гестапо, если бы я оказалась там, я не стану провокатором. Я коммунистка, а вы —. Так арестуйте же меня! Вы погибнете, если будете упорствовать, вы еще не знаете, что мы можем с вами сделать. Вы уже вне закона, общество выбросило вас за борт.

Ваш муж — враг народа. Безмолвный шофер остановил автомобиль на углу Спасо-Песковской площадки. Было 7 сентября года. Покачиваясь, шла я к темному подъезду. Только в одном окне, на четвертом этаже, горел зеленоватый свет. Лестница казалась мне бесконечной, и повсюду кривлялись морды с ужасными губами, загнутыми к подбородку.

В ушах звучал звонкий фальцет Ежова, скучающий, тусклый голос Ягоды и глуховатый, настойчивый, чуть шепелявящий — Агранова. Подкрадывалось, опутывало мозг безумие. Я вошла и поставила на стул голубой чемоданчик. Мой отчет маме был короток. Эта мысль преследовала меня, и мое красноречие стало неотразимым, мама поддалась моим доводам.

Стараясь обмануть Зорю, мы принялись обдумывать средства самоубийства. В нашем распоряжении оставался всего один день до 10 часов вечера, когда на Спасо-Песковскую площадку приедет автомобиль за Семеновой.

Мама хотела для нас обеих более легкого конца — отравы. Но как ее достать? У нас были друзья-врачи. Мама оставалась все еще членом партии, за ней не велось открытой охоты. И утром она пошла добывать яд к профессору Казанскому, к старому другу моему Замкову, мужу Веры Мухиной, к профессору Фельдману, знавшему нас лет пятнадцать.

До самого обеда ходила она, отыскивая опий, морфий, веронал. В эти же часы в каком-то необъяснимом душевном подъеме я писала письма к правительству, к ЦК партии. Перед небытием еще раз заявила о своей полной невиновности и просила позаботиться о моих детях. У них никого из близких не оставалось.

И вместо спасительных ампул обильно снабжали поучениями о необходимости жить, терпеть, покоряться. Что нам оставалось делать?

Я принялась читать маме свои письма, но вдруг бросилась к окну: Мы страшились упустить время.

Торнадо (СМЕРЧ) самая жесткая подборка 2016

Было уже три часа дня. В тот момент, когда я предложила пустить газ в ванной, дверь распахнулась и вошла Зоря. Ее веснушчатое бледное личико, казалось, еще больше побелело, и серо-зеленые огромные глаза блестели экзальтированно.

Так, верно, выглядели маленькие мученицы на арене римского Колизея. Вы не можете оставить меня жить одну, это было бы слишком жестоко. Я ведь все равно умру. Разве я не понимаю, что мы объявлены вне закона? Нас все презирают, срамят. Мы — семья врага народа. Она говорила горячо, не по-детски логично, вдохновенно. И я, полубезумная, согласилась. Мама долго противилась, но ослабела и уступила, завороженная моим нездоровым, убийственно-мрачным пророчеством.

И мы решили умереть втроем, немедленно, не дожидаясь решения нашей судьбы Аграновым и Ежовым. Мать вышла из комнаты, а я погрузилась в туман больных мыслей, где все отчетливее вырисовывалась одна, навязчивая — бездна.

Мы летим в бездну, а камни сыплются нам вслед. Мне непрерывно слышались звонки у входной двери. Это пришли за мной люди в васильковых фуражках или кепи, черных узких пальто и сапогах. Я подавляла крик, тщетно ища спасения в ускользающем сознании. Мозг больше не успокаивал, не управлял мной, пугал. Я металась, панически боясь, что не успею умереть дома, и меня схватят, увезут, чтобы умертвить вдали от родных.

Вдруг мне почудилось, что со Спасо-Песковской площадки выехал черный, похожий на катафалк, автомобиль. Нет, я не дамся живой. Я перехитрю Агранова и Ежова.

слово смерч с мягким знаком или нет

Честный человек не боится смерти. Это был последний проблеск мысли в моем заболевшем мозгу. Обе оконные створки оказались наглухо закрытыми, но я уже не понимала этого и с размаху, головой вперед, бросилась в окно. Стекло рассекло мне голову и порезало лицо. С отчаянным криком ко мне подбежала Зоря и пыталась вытащить из разбитой рамы.

Я начала, как мне рассказывали потом, душить покорную шею девочки, не понимавшей, что мать ее сошла с ума. Вскоре четыре санитара связали и выволокли меня в санитарную карету, чтобы увезти в буйное отделение психиатрической больницы.

Смерть разума — фактически смерть личности. Прошло - 23 - полтора месяца, прежде чем рассудок снова вернулся ко. Профессора, которых ежедневно присылали из НКВД, заявили матери, что болезнь эта — защитная функция переутомленного мозга. Сознание выключилось под влиянием потрясения, как выключается свет.

Реактивная депрессия — одна из наиболее четко выявленных диалектических болезней человечества. Отчаяние, перенапряжение психики вызывает взрыв — безумие. И в этом разрядка, спасение. Время перестало существовать для. Но однажды, как молния, в темный мир безумия вернулась мысль. Я сидела с несколькими такими же голыми, бездумными сознаниями на полу у стены.

Очевидно, незадолго до того я разорвала свой матрац, потому что к телу, щекоча и кусаясь, прицепились стебли соломы. В руках я мяла шарики из хлеба и целилась ими в вентилятор. Осознав себя, я мгновенно выронила хлеб, почувствовала боль царапин на теле, все увидела. На окнах были деревянные решетки. Обнаженная женщина хихикала и плевалась. Старуха, которой не хватало только клюки, чтобы олицетворять смерть, крестила нас, матерно ругаясь.

Девушка с прекрасным торсом извивалась на полу, как бы исполняя чудовищный акробатический этюд. Не дай мне бог сойти с ума, Уж лучше посох и сума. Нет, очевидно, не найти должных слов, как не хватает их вообще, когда нас охватывают большие страсти и думы, для определения отчаяния и ужаса. Нет словесных определений и для того, чтобы описать возникновение сознания, ранее утерянного.

Это всполох молнии, это луч солнца после затмения. В детском мозгу мысль взращивается постепенно и позднее кажется, что с нею мы родились. Но потерять рассудок и вдруг вернуть его, испытывая стыд и ужас,— это переживания, которые сильнее всяких слов Едва я обрела душу, несчастные безумцы почувствовали во мне чужака.

Между нами встала преграда разума. И с криком ярости они набросились на. Не пытаясь преодолеть боязни, униженная пониманием случившегося, крайне несчастная, я попыталась убежать от проклятий и затрещин, сыпавшихся со всех сторон, В дверях появилась медицинская сестра, и я бросилась к ней в поисках защиты: Но как часто душевнобольные настойчиво уверяют, что они здоровы Очевидно, в глазах моих был уже отблеск мысли, потому что спустя несколько минут сестра повела меня в кабинет врача.

Я сидела, дрожа и всхлипывая, перед Ольгой Викторовной Вайс, которой позднее была обязана стойким выздоровлением. Это был день, когда для меня все померкло. А был уже конец октября. Вообще буква С на долгое время выпала из моего сознания. Я как бы хотела бежать от. Человеческая душа — бездна. Меня перевели в отделение для выздоравливающих, где господствовали всеисцеляющая тишина, уют, исходящий от голубых стен и абажуров.

Больные вышивали, вязали, рисовали причудливые и сложные орнаменты давая выход все еще нездоровому воображению в труде и творчестве. Лечение сном и сердечная забота врачей и сестер принесли мне выздоровление. Однако я долго еще жила в странном, неясном мире больных мыслей, часто мистически, и стремилась к полному одиночеству.

Я была на Канатчиковой даче, как называли московские старожилы больницу имени Кашенко. В Испании шла кровопролитная, жестокая гражданская война.

Советские люди бесстрашно осваивали Северный полюс. На льдине вели научные исследования папанинцы. Наши самолеты прокладывали новые трассы, удивляя человечество небывалыми ранее беспосадочными перелетами. Русский балет первенствовал в мире, и Марину Семенову осыпали цветами и аплодисментами. Жизнь неудержимо неслась вперед — увлекательная, насыщенная событиями. Возле моей больничной постели на столике лежали радионаушники, иногда, редко, я осмеливалась слушать, как бьется сердце мира, и горько плакала, уткнувшись в подушку.

Так, верно, чувствует себя человек, потерпевший крушение, плывущий среди бурных волн на обреченной лодке, потерявший все, кроме рации, которая, однако, не принимает его слов, а только передает ему звуки далекой жизни. Стоило мне задуматься над своим настоящим, над тем, почему отвержена и пью столь горькую чашу, в чем моя несуществующая вина, как безумие снова грозило потушить свет мышления, и я гнала от себя, из чувства самосохранения, вопрос, на который не было ответа.

Восьмое января, как всегда, началось с врачебного осмотра, лечебной ванны, трудотерапии. Женщины вязали, шили, плели корзинки, рисовали. После еды в большой казарменного вида столовой нас уводили в огороженный забором сад.

Подле меня неотступно находилась одна из четырех специально приставленных медицинских сестер, которым было поручено не только следить за каждым моим шагом, но и записывать все, что от меня слышали. Даже когда приходили ко мне мать и Зоря, сестры не оставляли. Фактически я находилась под арестом. Восьмого января, когда больных уложили спать, в палату вошла женщина-врач. Взглянув на нее, я сразу поняла, что меня ожидало. После двух рецидивов безумия сознание вернулось ко мне, но никто не мог определить, окончательно ли я здорова.

Делая мне укол морфия, врач шепнула: Может быть, вас допросят и тотчас же отпустят домой. Я отрицательно покачала головой. Четверо мужчин в белых халатах, из-под которых выглядывали Манжеты гимнастерок, галифе и сапоги, ждали меня в процедурной. Санитарка со слезами на глазах протянула мне принесенные со склада теплое пальто, платье и смену белья. Обуви, кроме тапочек, не оказалось. У двери стоял автомобиль. Меня привезли на Лубянку во внутреннюю тюрьму, но спустя несколько часов переправили поздно ночью в Бутырки.

Спуск в ад продолжался. В Бутырках двое надзирателей сорвали с меня одежду и впихнули в камеру, погруженную в темноту. Ощупав руками стены, я поняла, что они резиновые. Я лежала на полу, озябшая, тщетно ища способ согреться. Вскоре кожа на моем теле начала мучительно саднить и болеть. Трудно сказать, как долго я находилась в этом резиновом гробу. Каждый час казался бесконечным, как вечность. Внезапно отворилась дверь, и я оказалась в полосе яркого света.

Носок коричневого начищенного сапога коснулся моей спины. Меня схватили за руки, не давая подняться, поволокли по каменному полу, а затем бросили в неосвещенный цементный карцер. Я страдала сверх сил человеческих, хотела даже самого страшно го — снова погрузиться в мрак безумия, но психика моя была, увы, здорова. Прислушиваясь к троекратной в течение суток смене надзирателей позади моей Двери, я пыталась считать проходящие в убийственном однообразии дни. Отказывалась от еды и кипятка.

Обнаженное тело покрылось язвами, и это причиняло мне острые физические страдания. На цементном шершавом полу я нащупала трубу парового отопления. Ворочаясь с боку на бок, я прижималась к этому единственному источнику тепла. По прошествии нескольких дней пришел, брезгливо морщась, усатый мощный начальник тюрьмы. Я была уже так обессилена, что не могла подняться и, лежа, охрипшим голосом требовала предъявления мне ордера на арест, приказа о содержании в карцере, немедленного вызова на допрос.

Он отказался объяснить, за что меня пытают и в чем моя вина. Доложу, кому следует, ваши жалобы,— повторил начальник, отступая к двери и не глядя на. Однажды в эти незабываемые ночи сквозь волчок на меня упал свет прожектора, и подле двери камеры я услышала мужской крик, а затем все смолкло, и свет погас. Кончилась вторая декада января. Суд над моим мужем, как я узнала позднее, начался в Доме Союза двадцать третьего января.

Не ему ли показали меня в каменной яме без воздуха и света? Дней через восемь пришел врач. Он грубо прижал меня к полу коленом и приставил фонендоскоп к груди. Очевидно, что-то встревожило. Через несколько минут надзиратели схватили меня за руки и ноги, влили в горло немного коньяка, а врач ввел под кожу, видимо, камфору и кофеин. Часом позже мне бросили матрац и кусачий ворсистый халат. Прошло еще два дня, и меня вытащили из карцера. Я едва стояла на - 26 - ногах, глаза мои слепил дневной свет, прикосновение ткани к телу вызьюало сильную боль.

Два конвоира, поддерживая с двух сторон, привели меня в маленький, обнесенный высокими стенами дворик. Я задыхалась от свежего воздуха и удивленно разглядывала две вышки с часовыми, охранявшими небольшую круглую старинную башню, примыкавшую к стене большого дома. В башенке была витая железная лесенка, соединявшая балкончики трех этажей.

На каждую площадку выходили четыре двери. Надзиратели мерно шагали от волчка к волчку. Меня поместили в камере 14 на первом этаже. Темница была выложена желтым кафелем и по форме походила на ломтик апельсина.

Узенькое оконце, точно бойница, забранное железной решеткой, почти не пропускало света. Посередине камеры стояла привинченная к полу железная койка, обтянутая брезентом, приподнимающимся в изголовье. Никакой постели не полагалось. Кроме кровати и параши, в камере ничего не. Огромная лампа в потолке, освещающая каждую щель, горела круглосуточно и, казалось мне, жгла голову. Ежеминутно в вертящемся волчке появлялось око часового. Могильная тишина господствовала в башне.

Переполненная узниками, днем она казалась совершенно пустой. Дважды в день меня водили на оправку и трижды открывалась форточка-кормушка на двери: Долго я отказывалась выходить на пятнадцатиминутную прогулку, но однажды все-таки решилась. Двое часовых — один впереди, другой сзади — сопровождали меня, а с вышки не отрывали глаз, точно готовясь схватить меня, если я оторвусь от земли, еще двое солдат.

Вглядываясь в их лица, я поняла, что они меня сурово осуждают, считают преступницей и гордятся особым доверием, которое им оказано государством.

Мои стражи, вероятно, комсомольцы. Еще несколько месяцев назад я могла бы встретить их на читательской конференции, на собрании. Они слушали бы мои рассказы о гражданской войне, о юности Карла Маркса столь же тепло, дружелюбно, сколь сейчас с ненавистью и злобой следят за. И снова мне показалось, что я сошла с ума и брежу. Но, может быть, мой муж действительно притворялся, был заговорщиком?

Тогда не мое Отечество, не партия ввергли меня в бездну, а предательство близкого человека. Но как во всем этом разобраться? Я вспоминала суровые законы древних римлян, которые обрекали на казни и преследования семьи заподозренных сенатом или потерпевших поражение в политической борьбе. Разве не погибли как жены врагов республики или цезарей супруга Цицерона, возлюбленная Цицерона, Помпея и других увековеченных историей государственных деятелей?

Великая Французская революция умертвила на гильотине Люсиль Демулен, верную подругу трибуна, преследовала Елизавету Леба. На востоке, да и в России со времен Рюриковичей и Романовых семьи опальных бояр и придворных не избегали царского гнева. Даже жена протопопа Аввакума не спаслась от гибели. Но теперь другие времена. И я настойчиво требовала встречи со следователем, чтобы узнать правду, барабанила в дверь, бунтовала.

Тогда ко мне врывались корпусной и конвоиры. Самым страшным испытанием для меня, как и для всякого подследственного арестанта, стали ночи. Слышались крики, обрывки фраз На лесенке кто-то рыдал, отбивался. Затем все смолкало, чтобы вскоре повториться. Треща, открывалась где-то дверь, доносились возгласы, прерванные, по-видимому, насильно воткнутым в рот кляпом. В башне содержались смертники.

Это сделанное мной открытие привело к тому, что я перестала спать по ночам, ожидая вызова на казнь. Только днем, скорчившись на койке, я забывалась тяжелым сном. Пальто служило мне и одеялом, и подушкой. Единственную рубашку простирывала в крышке параши.

Платье мое, чулки, тапочки совсем прохудились. Прошло уже полтора месяца, как меня увезли из больницы. Потеряв надежду узнать, в чем меня обвиняют и за что погребли в тюрьме, я училась умирать, как надлежит коммунистке.

Искала в памяти образцы стоических смертей. Может быть, товарищ, с которым сражались мы вместе против белых, потом учились на одном рабфаке, плакали над гробом Ленина, боролись с троцкистами на бурных собраниях двадцатых годов, может быть, именно он приставит револьвер к моему затылку? Мозг мой не мог ни покорно принять, ни тем более объяснить происшедшее. Я перебирала день за днем свою жизнь и не находила в ней ничего зазорного. Боясь душевной болезни, упорно черпала силы в двух книжках, которые по странной случайности оказались в моих руках.

В двадцатилетнем возрасте я была захвачена превратностям судеб женщин эпохи Французской революции. Могла ли я думать, что, подобно им, едва достигнув тридцати лет, буду ждать смерти на тюремной койке. Я была одной из дочерей революции. И мне хотелось отныне только одного — открытого суда. Я ловила себя на том, что, подобно француженкам, героиням моей книги, мысленно готовила речь перед трибуналом.

И я снова жадно перечитывала прощание Андромахи с Гектором, плач Кассандры, сцену смерти Гектора. Эти когда-то казавшиеся мне скучными страницы, которые я произносила теперь по-польски, приобрели для меня новый, героический смысл и вселяли спокойствие.

Ослабляла, как всегда в тюрьме, тревога о семье.

Мягкий знак после шипящих. Слова на правило

Я находилась в строгой изоляции. Мне казалось, что мать моя — в заключении, дети — в детском доме, а может быть, никого из них вообще нет уже в живых. Однажды, когда я перечитывала трагедию партийной борьбы якобинцев, открылась кормушка в двери, и мужской голос спросил: Но сердце мое бушевало. Разрушалась та плотина, которую с таким трудом я создала в сознании. Мысли прорвались и понеслись, все опрокидывая на своем пути.

Итак, меня сейчас повезут судить. Какое обвинение мне предъявят? Я посмотрела на свои ноги. Чулки и туфли расползлись. Конечно, меня нужно обуть, прежде чем вывести из камеры. Время, которое из-за отсутствия, каких бы то ни было, внешних впечатлений мчится стремительно в одиночке, сразу же поплелось с черепашьей медлительностью.

Но снова, открылась кормушка, и мне бросили две пары грубых чулок. Загремела дверь, и мужчина в черном пальто с каракулевым воротником, в сапогах и кепке сделал мне знак выйти. Будущее вдруг так испугало меня, что я с трудом заставила себя покинуть камеру. Пройдя двор, мы двинулись по длинным коридорам Бутырской тюрьмы.

Несколько раз, когда навстречу шли арестованные, меня засовывали в собачники-боксы, каменные коробки без вентиляции. Наконец я очутилась. За письменным столом сидел тот самый усатый начальник тюрьмы, который приходил ко мне в карцер. С дивана у противоположной стены кабинета поднялся дородный военный и протянул мне руку, но я резко отдернула.

Дома у вас тоже все в полном порядке. Пусть они пройдут хотя бы мимо этих окон. Затем продолжал, капризно улыбаясь своему отражению в зеркале: Хочу вам сообщить, что Советское правительство на редкость милостиво обошлось с вашим мужем,— продолжал Каминский,— его оставили в живых, он осужден всего лишь на 10 лет. Ах, да, вы ведь не знаете,— с 23 января по 30 шел процесс контрреволюционеров.

Но против вас лично нет ничего компрометирующего. Ваша невиновность доказана, и мы решили поэтому вас освободить. В этом месте речи Каминского, как в театральной пьесе с хорошим концом, начальник тюрьмы, многозначительно кашлянув, поднялся из-за стола, открыл дверь, и в комнату вошли мама и Зоря. Каминский милостиво проводил нас до ворот тюрьмы. По пути домой мне рассказали подробности минувшего суда над моим мужем.

Она тут же принялась лечить меня, прикладывая примочки из теплого оливкового масла. Я узнала, что мать мою, давнишнего члена партии, после моего исчезновения из больницы вызвали на Лубянку. Мы вам скажет, если вы напишете от себя, под нашу диктовку, письмо ее мужу, сообщив ему, что Галина Иосифовна дома и вполне счастлива. Где моя дочь, я не знаю, а книги ее изъяты из библиотек и запрещены,— ответил мать. И мама написала, что я на свободе.

Через две недели после этого я действительно вернулась домой из Северной башни Бутырок. В первый же вечер моего столь же необъяснимого, как и арест, возвращения раздался звонок у входной двери.

Пожилой человек с измятыми, обвислыми щеками принес нам две большие корзины продуктов и детских игрушек. Он предложил мне также 7 тысяч рублей, которые я решительно отвергла. Еще несколько раз являлся к нам посыльный от Ежова, затем дары прекратились. Мы учились ничему более не удивляться.

В марте прошел Пленум ЦК. Сталин после смерти Орджоникидзе и двух кровавых процессов, очевидно, решил сделать недолгую передышку и лицемерно заявил о необходимости прекратить расправы. Мы заперлись в своей квартире и тщетно пытались отыскать причину обрушившегося на нас бедствия.

Очевидно, мало,— отвечала Зоря. Девочка не по-детски тяжело вздыхала. Иначе не было бы революций. Эта девочка с недетскими глазами и бледным, худеньким веснушчатым личиком провела уже немало дней у тюрьмы.

Она пробивалась к Вышинскому, требуя свидания со своим отцом, и настойчиво искала, когда я исчезла из больницы, мой след по московским тюрьмам. Самым примечательным на лице этого краснолицего откормленного человека были бесчисленные веснушки, ярко-рыжие, как и густая лохматая шевелюра.

Мы были издавна знакомы, и сейчас он чувствовал некоторую - 30 - неловкость, многословно уговаривал меня выпить кофе и написать отречение от мужа. Разве вы не верите нашей юстиции, суду, наконец, его словам?

Мне все равно не поверят и скажут: Он осужден, и этого. Я с ним душевно порвала все, но прилюдно бить его не стану. Тщетно Жуковский продолжал меня убеждать и обратился даже к Зоре за поддержкой. На этом разговор наш кончился. И тут Стюарт вдруг почувствовал, что совершенно не знает эту женщину. И как он мог спутать ее глаза с глазами Натали? И улыбка совсем другая. Они направились в бар. Темные бархатные кресла, белые пластмассовые столы, официантки в корсетах и коротких юбочках - стиль, царивший в моде лет тридцать.

Теперь весь этот антураж именовался ретро. Впрочем, Стюарту он нравился куда больше, чем новая мода. В углу бара красовался синтезатор, стилизованный под витиевато украшенное пианино. Сделанное, конечно, не из дерева, а из черного пластика, с орнаментом из хромированной стали.

Стюарт чувствовал себя не очень уютно. Здесь, похоже, собирались любители травки да мелкие дельцы. Разговоров об инвестициях и деньгах Стюарт не любил. Ведь в каком-то смысле он сам был инвестицией. В него вложили деньги, и немалые. Он заказал китайский коктейль "Плакучая ива", расплатившись из тех денег, что выдала на первое время страховая компания. Ардэла заказала себе бокал вина. Надо все-таки набраться смелости и сказать ей правду, решил Стюарт.

Я должен сказать тебе нечто важное. И он честно выложил ей все, как. Ардэла лишь покачала головой и рассмеялась: Значит, ты и в самом деле еще юнец! Тогда еще не было войны. По первой букве греческого алфавита.

И человека со всей его памятью, жившего в прежнем теле, также называют Альфой. А у меня новое тело. Я Бета, вторая буква. Я ведь додумала, что он погиб на войне вместе с остальными.

«Мягкий знак на конце имен существительных после шипящих». 3-й класс

Но, значит, он умер позже, ведь иначе ты был бы старше. Как и кто его убил, я не знаю. Последние пятнадцать лет он почему-то не считывал информацию со своего мозга. Поэтому последний отрезок его жизни мне неизвестен. И я даже не могу себе представить, что с ним могло случиться. Ардэла мягко положила свою изящную загорелую ладонь на его пальцы.

В глазах ее читались сочувствие и понимание. Я чувствую, что это очень важно. Когда ты, то есть он, еще был женат на Натали. Может быть, он не хотел, чтобы меня мучили воспоминания о войне?

Воспоминания о тех ужасах, через которые ему пришлось пройти. Может быть, он пожалел меня? Но более вероятным Стюарту представлялось другое объяснение.

слово смерч с мягким знаком или нет

Альфа попросту не удосужился обновить память. А может быть, со временем забыл, что когда-то оставил крошечный кусочек своей плоти хранить в замороженном виде всю генетическую информацию о его теле. И когда Альфа погиб на Шеоле, этот клочок разморозили и методом клонирования вырастили из него новое тело. А потом ввели в новый мозг оставленную Альфой информацию - воспоминаний пятнадцатилетней давности.

За эту процедуру было заплачено заранее. Он поступил так, чтобы Натали ни при каких обстоятельствах не осталась вдовой. Ведь она была замужем за "Орлом", а это кое-что значило. Стюарт глотнул обжигающе крепкий коктейль. Ардэла закусила чувственную нижнюю губу. Может быть, я смогу найти для тебя подходящее место. Стюарт подозрительно огляделся по сторонам - не подслушивают. Место для подобных разговоров явно неподходящее. В любую минуту кто-то может подойти к тому пианино и включить какую-нибудь песню, популярную лет десять тому назад и которую я никогда не слышал.

Не лучше ли нам побыстрее допить и смыться отсюда? Беспокойство, таившееся внутри Стюарта, испарилось от этих слов моментально. Большой глоток "Плакучей ивы" приятно обжег ему горло. В госпиталь он вернулся утром. В номере его ждала полиция. Допрашивали Стюарта в комнате, окрашенной в блекло-розовый цвет, сверху стены окаймляла коричневая полоса.

Надписи на стенах, оставленные хулиганистыми пациентами госпиталя, никто не удосужился стереть. Стюарту почему-то вспомнилось, как кто-то рассказывал ему, что розовый цвет действует на психику успокаивающе.

В комнате стояла обычная казенная кушетка, на столе маленький магнитофон. Допрос вели два детектива. Один - Лемерсьер, приземистый молодой человек, злобный и агрессивный, с резкими и порывистыми движениями. При разговоре он то и дело обнажал зубы в хищном оскале.

Этот был постарше, с седеющими волосами и небольшими усами, похожими на зубную щетку. Детективы долго мурыжили Стюарта бесконечными вопросами, но, похоже, так и не поверили в его невиновность даже после того, как он честно признался им, где провел ночь. Ведь вы обучены убивать. К тому же, когда мы приехали, вас не оказалось в госпитале. Стюарт лишь пожал плечами. Видимо, срабатывал старый рефлекс. Лемерсьер между тем не успокаивался: Ответьте хотя бы просто для протокола. Мы всегда разговаривали наедине, и я не знаю, с кем еще, кроме меня, общался доктор Ашраф.

Вы ведь можете посмотреть его записи и узнать, с кем из пациентов он работал. Сперва чем-то острым, вроде скальпеля. А потом задушили гарротой. Знаете, что это такое?

Они чуть не отрезали ему голову. Хотите взглянуть на фотографии? Стюарт вспомнил, что кабинет Ашрафа хорошо звукоизолирован, так что никто не мог услышать криков несчастного. Тот, кто пытал доктора, очевидно, знал об. Вам показывали, как следует применять плоскогубцы при допросах? Мы всегда должны были конспектировать лекции. Ведь мое алиби подтвердилось, не так ли? Хикита и Лемерсьер переглянулись. В нашем распоряжении остался только журнал доктора с расписанием встреч с пациентами.

Но, насколько я понимаю, мои познания в этой области давным-давно устарели. Стюарт отвернулся от детективов и принялся изучать надписи на стенах. Еще ниже надпись по-французски: А это написал сам Стюарт два часа назад, маясь в ожидании допроса и чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд. Что это за недостойную тварь вы хотите уничтожить? Стюарт с облегчением поднялся с казенной кушетки и вышел через звуконепроницаемую дверь в коридор. Стены радовали глаз желтым сиянием. За окнами горный пейзаж поблескивал стеклянными полосками зданий.

Стюарт постоял у окна, вглядываясь в зеленые горы на горизонте и размышляя. Настала пора разузнать о планете Шеол. Нового врача Стюарту должны были назначить через несколько дней. На тот случай, если вдруг в этот промежуток времени пациенту станет плохо, ему открыли счет для покупки лекарств. Стюарт сразу посетил аптеку, положил купленные капсулы в карман и тут же забыл о. После этого он первым делом отправился в библиотеку изучать Войну Грабителей.

Из документов служб безопасности "Внешних поликорпов" - объединения корпораций, занимающихся космосом, - лишь немногие были рассекречены и преданы огласке. Выживших после той войны осталось немного, поэтому засвидетельствовать подлинность тех или иных фактов было почти некому. Пользуясь этим, высокопоставленные сотрудники поликорпов постарались многое утаить. В атмосфере всеобщей неразберихи спрятать концы в воду было совсем нетрудно.

У Стюарта возникло ощущение, что на самом деле все обстояло гораздо хуже, чем он представлял. Война началась после того, как почта одновременно открыли три системы, на планетах которых обнаружилось великое множество руин и прочих остатков материальной культуры то ли погибших, то ли улетевших цивилизаций, исчезнувших тысячелетия назад и совершенно неизвестных.

Позже выяснилось, что эти руины оставлены Мощными. Но тогда этого никто не. Но вскоре в возникшей суматохе начались беспорядки. В первую очередь на планете Шеол, которая вращалась вокруг звезды под названием Волк Там действовало шестнадцать независимых экспедиций, принадлежащих различным звездным корпорациям.

Каждая экспедиция имела свой вооруженный отряд и свою службу безопасности. И каждая стремилась обскакать конкурентов. В конце концов исследования планеты Шеол выродились в настоящий грабеж. Грабеж массовый и беспорядочный.

В условиях недостаточно хорошей связи с Солнечной системой командиры экспедиций все больше начинали действовать самостоятельно, то и дело заключая и расторгая друг с другом временные союзы. Вскоре их начальники в Солнечной системе перешли к такой же тактике. Корпорации объединялись в воинственные блоки, которые часто распадались, перетасовывались и вновь образовывались.

Как только в результате исследования древних руин вскрывались новые военные и полувоенные технологии, информация о них сразу же пересылалась в Солнечную систему, где немедленно появлялось новое оружие - биологическое, химическое, субъядерное, ракеты с повышенной точностью наведения. Уничтожались десятки тысяч квадратных километров лесов и плодородных полей.

В качестве оружия использовались даже астероиды. Разогнав небесную махину до огромных скоростей, ее направляли в ту точку планеты, где, по донесениям разведки, находился вражеский объект. Разрушительная сила астероидов не уступала мощи ядерных бомб. После подобной астероидной бомбардировки на израненных телах планет оставались обширные мертвые кратеры.

Вместе с врагом уничтожалось и награбленное добро. Так разразилась настоящая война, и все полетело в тартарары. В конце концов на недавно открытых планетах от некогда многочисленных экспедиций в живых осталось лишь несколько человек.

Начальство, все это время отсиживавшееся в уютной тиши Солнечной системы, плюнуло на них, не в силах больше поддерживать своих сотрудников. Среди звездных корпораций началась эпидемия банкротств, сопровождавшаяся сокращением штатов и режимом жесткой экономии.

И наконец на покинутые планеты внезапно вернулись хозяева - Мощные. Выживших на Шеоле "Орлов" Мощные доставили на своем космическом корабле обратно на Землю. К этому времени "Когерентный свет" уже списал своих сотрудников со счетов, решив, что все они погибли. А может быть, "Орлов" просто предали, бросили на произвол судьбы. Стюарт попытался вспомнить знакомые лица соратников.

Полковник Де-Прей, Райт, Фриман, Малыш Сирии, который вечно умудрялся порезаться, когда точил свой огромный кривой нож, Драгат и еще сотни.

Кто из них выжил? Горстка, как уверяют историки. Но имен не называют. С тех пор минули годы. Все, кто уцелел в той бойне, за это время наверняка постарались забыть кошмар войны и как-то приспособиться к новой жизни. Все, кроме Стюарта, в котором еще жила преданность давно уже несуществующей корпорации.

Почти все из них погибли, а те немногие, что выжили, теперь находились неизвестно. Преданность ребенку, которого он не помнит. И женщине, родившей этого ребенка. Стюарт вспоминал о ней с любовью. Это произошло в последние пятнадцать лет.

Больше он ничего не. К новой жизни приспособились все, кроме Стюарта. А он все еще летит в сумрачном небе, не различая под собой земли.

И только неясное зарево на горизонте указывает путь. На следующий день, позавтракав в кафетерии госпиталя, Стюарт вернулся в свою палату. На кровати лежал пакет. На обычном коричневом конверте указана его фамилия. Ни марки, ни адреса.

Значит, пакет отправили не почтой. Разорвав бумагу, Стюарт обнаружил металлическую видеокассету величиной с зажигалку. Больше в конверте ничего не. Стюарт включил видеомагнитофон, вставил кассету. На фоне негромкого шипения раздался голос: Я должен сказать тебе кое-что. Изображения на экране не было, лишь хаотично мельтешили серые полосы. Как Стюарт ни пытался настроить видеомагнитофон, ничего вразумительного на экране так и не появилось.

Я доверил эту кассету своему другу, а он передаст ее. Но не пытайся найти этого человека. Все равно он не сможет тебе ничем помочь. Стюарт зачарованно смотрел на темный экран, но видел только свое собственное смутное отражение. Оставалось лишь внимательно слушать. Я работаю на фирму "Консолидированные системы". Работа здесь очень сложная Наверно, Альфа подыскивал нужные слова. Затем голос зазвучал снова, громче и резче прежнего.

слово смерч с мягким знаком или нет

Если тобой заинтересуются, если ты снова возьмешься за подобную работу, знай - никому и никогда нельзя верить. Такой урок преподали "Орлам". Этому нас научило все, что происходило на планете Шеол. Нас предала наша же корпорация. Итак, не верь никому. Учись верить только самому.

Именно так следовало поступать и. И если то, к чему тебя будут склонять чьи-то законы и правила, вдруг окажется Когда он зазвучал вновь, это был уже почти крик. У Стюарта по спине пробежали мурашки. Хорошо, что он не видит искаженное болью лицо Альфы, его сверкающие гневом глаза, обращенные к камере.

Голос чеканил каждое слово: Ты должен суметь найти правду внутри. Ты должен жить только своим умом. Поступай так, как считаешь нужным. Как я пытаюсь поступать. Из видеомагнитофона послышалось позвякивание. Стук стекла о стекло. Очевидно, Альфа наливал в стакан из бутылки, и рука его дрожала. Стюарт взглянул на свои собственные руки - они были совершенно спокойны. Здесь он мой непосредственный начальник. Я собираюсь проникнуть в комплекс корпорации "Ослепительные солнца" на астероиде Веста.

Я должен выполнить там опасное задание. Похоже, что мне удастся справиться. А теперь слушай внимательно. Стюарт машинально поднял глаза на тусклый экран и тут же нервно рассмеялся.

Это он ответственен за то, что произошло на Шеоле. Это была его идея. Теперь он работает на корпорацию "Ослепительные солнца".

Нет, подумал Стюарт, этого не может. Кулаки его непроизвольно сжались, ногти впились в ладони. Неужели полковник Де-Прей предатель?! Ведь он учил и тренировал "Орлов" Как он мог потом предать их?! Альфа не может врать. Так вот, значит, кто оказался предателем! Этого я не хочу доверять записи. Иначе погибну раньше времени. А так все должно завершиться благополучно. Кажется, Курзон рассчитал все. Но помни о том, что я тебе сказал. То, что я собираюсь сделать, очень нужно Курзону.

Поэтому я не могу верить всему, что он говорит. Кроме того, не исключено, что кое-кто, стоящий выше Курзона, в свою очередь, врет. Послышался звук, словно на стол около микрофона поставили стакан. А Курзону надо что-то. И мы с ним оба знаем об. Поэтому, после того как я расправлюсь с Де-Преем, у нас с Курзоном больше не будет общей цели, и я могу оказаться опасным для. И вполне возможно, Курзон захочет избавиться от.

Поэтому, если меня убьют, знай, что скорее всего, меня убрали. Послышался шум микрофона, задетого стаканом. Затем несколько секунд магнитофон молчал. После этого голос зазвучал устало и медленно.

Извини за вычеркнутые годы. Жаль, что так получилось Снова пауза, еще один глоток. На этом запись обрывалась. В этот день Стюарт прослушал кассету несколько.

Буквы ъ и ь — Орфовики

Потом долго лежал на койке, следя за солнечными зайчиками на белом потолке и размышляя. Несколько раз звонил телефон. Ближе к вечеру он облачился в спортивный костюм и отправился в спортзал. Перед выходом из палаты Стюарт спрятал видеокассету в ванной. Конверт разорвал на мелкие кусочки и выкинул в урну в коридоре. В спортивном зале было пусто. В тишине огромного помещения отчетливо слышался даже легкий шорох мягких спортивных тапок.

Взошел на беговую дорожку и включил тренажер. Он увеличивал скорость, пока дыхание не заглушило шум двигателя. Стюарт представлял, что бежит к какой-то цели. Легкие наполнились болью, а он все бежал и бежал. Наконец, когда счетчик отсчитал предельное количество метров, тренажер автоматически отключился.

Стюарт протянул было руку, чтобы снова включить двигатель, но, почувствовав, что сил больше нет, спрыгнул на пол. Некоторое время он стоял переводя дыхание. Немного отдохнув, вышел на середину ковра и начал бой с тенью. Сначала легкий разминочный танец, чтобы войти в ритм.

Потом удары ногами и руками в невидимых врагов спереди и сзади. Локтями в воображаемые кости противников, пальцами в воображаемые. Постепенно удары становились размашистее и злее. В каждый удар Стюарт вкладывал накопившуюся злость. Он тренировался до исступления, пока не потемнело в глазах и он не рухнул на ковер. Перед глазами вспыхивали целые россыпи звезд. Задыхаясь, Стюарт перевернулся на спину, хватая ртом воздух.

Едкий пот заливал. Звезды погасли, и Стюарт погрузился в темноту. Он вытянул вверх руку, словно слепой. Ничего, сейчас пройдет, успокоил он. Зрение возвращалось медленно, словно неспешный рассвет. Наконец Стюарт смог сесть, потом, пошатываясь, встал на ноги. Он вернулся в палату, сбросил пропитавшийся потом спортивный костюм, встал под душ. Внезапно его охватило беспокойство - на месте ли кассета.

Но Стюарт заставил себя не спеша вытереться и лишь потом проверил тайник. Видеокассета оказалась на месте. Стюарт надел легкие брюки и спортивную рубашку.

Кассету положил в задний карман брюк. Когда он выходил из палаты, раздался телефонный звонок. Не обращая на него внимания, Стюарт закрыл дверь. Выйдя из госпиталя, он направился по одной из улиц между зеркальными небоскребами. Автомобили неспешно скользили по улицам.

Люди выходили из квартир и офисов в поисках развлечений. В какой-то забегаловке Стюарт купил бутылку пива и большую банку креветок в соусе из красного перца. Останавливаться не стал, пошел дальше, жуя на ходу. Постепенно здания на улицах становились все ниже. Начиналась старая часть города. Все здесь было оставлено в прежнем виде, как в музее.

Прохожих было немного, и выглядели они куда менее солидно. Видимо, здесь обитала небогатая публика. Стюарт зашел в винный магазинчик, купил охлажденную бутылку джина, завернутую в мягкий теплоизолирующий материал.

В таком виде бутылка могла оставаться холодной несколько дней. Стюарт пошел дальше, глотая на ходу обжигающую можжевеловую настойку, снова и снова ощущая, как приятное пламя растекается по всему телу.

Горы были уже совсем рядом, башни кондекологов остались за спиной. Сверху тихо спускались сумерки. Из машин, тихо шуршащих мимо, доносилась негромкая музыка. Улица постепенно взбиралась вверх.

слово смерч с мягким знаком или нет

В небе парил узкий месяц, плавно пробираясь сквозь искусственные созвездия спутников, космических энергостанций и орбитальных жилищ. Где-то там, в небесах, на одной из этих рукотворных звезд живет Натали с ребенком, родившимся после войны. Прохладный ветерок донес аромат сосен. После дневной жары вечерняя свежесть была удивительно приятна. Через час Стюарт уже карабкался по предгорьям, время от времени подбадривая себя джином.

Сгустилась темнота, уютная, словно домашнее одеяло. Между стволами сосен мелькали далекие огоньки домиков, облепивших склон горы. Стюарт взбирался все.

слово смерч с мягким знаком или нет

Остановился он только тогда, когда исчезли последние признаки жилья. Сделал еще пару глотков джина. Взглянул на расстилавшийся внизу светящийся город. Паутина из бриллиантовых бус. На крышах небоскребов сияли красные огоньки. Где-то вдалеке гудел вертолет.

Стюарт опустился на ковер из хвои, скрестил ноги и задумался. Звонит ли телефон сейчас? Может быть, и звонит. Видеокассета в заднем кармане штанов вдавилась в тело, но Стюарт не обращал на это внимания. Поднимающийся от теплой земли воздух дрожал, россыпь огней ночного города слегка трепетала. Верхушки сосен тревожно шумели на ветру. Но внизу ветер не чувствовался. Шелест ветвей напоминал одобрительный гул громадной аудитории.

Стюарту казалось, что он сидит в центре огромного стадиона, а миллионы людей вокруг гудят, одобряя его решение. Наутро, помятый, небритый и распространяющий вокруг себя запах перегара, Стюарт никак не мог поймать попутку: Волосы и одежда были перепачканы сосновой смолой. Пустую бутылку из-под джина Стюарт наполнил родниковой водой, которую часто и жадно глотал, понуро бредя назад в госпиталь. Добравшись до койки, он какое-то время прислушивался к шуму кондиционера, напомнившему ему укоряющее бормотание доктора Ашрафа.

Казалось, доктор призывает его образумиться, не впутываться в искалеченное прошлое. И я уверен, даже не объяснили. Подобные мысли - болезнь ума, это все равно, что переливать из пустого в порожнее".

Так советует древняя песнь дзен-буддизма. И ему это нравится. Он позвонил Ардэле на работу и сообщил, что его выписывают из госпиталя. Стюарт быстро ополоснулся под душем, побрился, переоделся, сложил вещи. Все его пожитки уместились в одной спортивной сумке. Он бросил ее на кровать и осмотрелся.

Взгляд остановился на видеомагнитофоне. Как быть с кассетой? Вставил кассету в видеомагнитофон и нажал кнопку записи. Представил себе, как упорядоченная структура переходит в хаос. Спустившись вниз, Стюарт объяснил в регистратуре, что покидает госпиталь насовсем. Если вдруг почувствую себя плохо. Стюарт расписался, что берет всю ответственность на себя, и оставил в картотеке больницы свой отпечаток пальца. В вестибюле, прежде чем выйти на улицу, стянул зеленый браслет и швырнул в урну.

Мир встретил его будничным шумом, полуденной жарой, сверкающими зеркалами зданий. И внезапно Стюарт почувствовал себя вернувшимся домой.

У стойки он зарегистрировался в качестве гостя. Эта процедура включала в себя снятие отпечатка большого пальца и оформление расписки в том, что Стюарт обязуется выполнять все требования устава данного сообщества. Устав был вполне обычным, основанным на понятии "разумного самоограничения", что означало, насколько понимал Стюарт, добровольное соглашение жителей дома не совершать действий, которые могли бы повлечь за собой неприятности.

С точки зрения Стюарта, правила проживания выглядели довольно либерально. Запрещалось немногое - оружие, наркотики кроме официально разрешенныхобщественно опасные виды религии, кое-какая политическая литература список прилагалсянекоторые компьютерные программы и игры, порнография. Запрещалось также ходить голым и заниматься сексом прилюдно.

Сожительствовать с кем-либо у себя в квартире не возбранялось. Просмотр некоторых телевизионных каналов, плохо влияющих на нравственность эти каналы тоже были указаны в уставеявлялся достаточным основанием для изгнания нарушителя из кондеколога. Стюарту дали временное разрешение на посещение кондеколога сроком на шесть недель, и он поднялся на лифте в квартиру Ардэлы. Здесь он первым делом решил побродить по комнатам и осмотреться.

Квартира свидетельствовала о благополучии хозяйки - со вкусом подобранная мебель, столики из стекла и дорогих сплавов, полки, аккуратно заставленные черными видеокассетами с белыми этикетками. На стене плоский жидкокристаллический телевизор. Обои в абстрактный рисунок песчаных тонов. Казалось, художник тщательно избегал изобразить хоть что-то определенное. Словно в пику абстракционизму обоев, начисто лишенному индивидуальности художника, само жилище выдавало привычки хозяйки с головой.

В гостиной там и сям валялись яркие пластмассовые игрушки племянницы, повсюду красовались пепельницы, полные окурков, грязные бокалы и рюмки со следами пальцев и губной помады. Разбросанные кипы иллюстрированных журналов с наполовину разгаданными кроссвордами.

Среди всего этого кавардака потерянно ползал робот-пылесос в форме гигантской черепахи. Единственным во всей квартире относительно опрятным местом была кухня, куда, судя по царящей в ней чистоте, Ардэла заглядывала раз в столетие. Батареи винных бутылок и увядшая кучка овощей.